no love deep web

Ибо плоть желает противного духу, а дух – противного плоти: они друг другу противятся, так что вы не то делаете, что хотели бы.

— (Гал. 5:17)

***

      Колени трутся о пол, джинсы врастают в грязь и плесень стыков плит. Вероятно, это где-то в сортире или в общепите. Нос свербит; дрянная сахарная пудра для мозгов. Кокаин. Свои и чужие стоны сахаром растворяются в стакане выпитого спирта, оставляя липкий осадок и сбитое дыхание, застрявшее где-то между трахеей и гортанью. Будто под водой, ты не можешь ни говорить, ни дышать. Лишь издавать гортанные звуки, булькать и хлюпать. — ппппппп.. Пункт. Понты. Приход. Пот. Плоть. Похоть. Пошлость. — Голову разрывает не ручная граната, не аневризма, не пуля, пущенная в висок, а гейский секс? Какое жалкое зрелище, Лиам.       Он рыпается в собственной постели из-за собственного внутреннего голоса, из-за собственного влажного сна... из-за собственных ночных похождений?       Да не, бред.       Лиам приподнимается на локтях, осматривает комнату. Пахнет, прямо скажем, не очень — не то от постельного белья, которое меняется раз в полгода в лучшем случае, не то от самого парня. Он психует, когда глаза не могут сконцентрироваться и отойти от помутнения, и резко вскакивает. Плетясь на кухню, Галлахер тащит за собой помятую простынь, которая комком покидает его где-то в коридоре. Он раскрывает холодильник так же резко и почётно, как лакей королевские врата, при этом почёсывая голову через слипшиеся волосы. Холодильник, конечно, пуст. Как на обед в ресторан идти, предварительно наевшись дома консерв, так и Лиаму выходить из дома: предварительно испив весь алкоголь, когда-либо находящийся на территориях хаты. «Ноэл всё высосал», — заключает парень, и приступает к поиску сахара. Сахар нейтрализует алкоголь. Ну, так говорил, мать его, МакКэрол, а он уж больно пиздабол, но других источников у Лиама нет. Орудовать одной рукой непросто: вторая занята расчёсыванием перхоти у корней волос. Всё не может перестать чесаться. «Вшей что ли от Албарна подхватил?», — секундно улыбается Лиам шутке, а затем в ступоре замирает на месте. Блять. Стоп. Албарн? Не Галлахер держит дверцу полки, она держит его. Лиам закрывается пальцами в соломистые волосы, в глазах мутнеет похлеще, чем после резкого подъёма. Всё, что он слышит, это собственное тяжёлое дыхание, собственный стук сердца и, как назло, чужую фамилию, при упоминании которой обычно в раздражении закатываются глаза и скрипят зубы. О нет, Лиам отказывается принимать, что глаза закатывались у него, пока он стоял перед ним на коленях и сосал. Сосал у этого выскочки, этого никчёмного, вечно улыбающегося, бездарного ублюдка! Аж рот в отвращении сводит.       Лиам падает чуть ли не мимо стула, дрожащими руками закуривает из пачки сигарет, оставленных Ноэлом. Судорожно пытается восстановить в голове полную картину вечера и с облегчением вспоминает, что Албарн тоже у него сосал. Ну что ж, тогда не так унизительно. Галлахер уж собирался расплыться в самодовольной улыбке, как снова вспомнил, что и он тоже сосал. Стоял на коленях перед своим заклятым врагом — большего позора и не представить. — Ёбаный пиздец, — выдыхает Лиам, вытирая пот с холодного лба, — В каком же я дерьме.

***

      Шумно. Слух режут звонкие голоса посетителей, звук стука стаканов. Отдалённо слышна немая музыка с характерно непримечательным для такого места инструменталом. Весь свет централизируется в середине: там, где барная стойка. Всё остальное помещение находится в интимной полутьме. В глазах мутнеет: то ли от количества выпитого, то ли от дыма, повисшего в воздухе.       Дэймон допивает стакан и щелчком пальцев просит у бармена добавки. Лиам крутит в руке свой собственный, глядя то на остатки напитка, то на своеобразного собутыльника. Видел бы его сейчас Ноэл. Какие собраться по выпивке пьют в неловкой тишине? А этот подонок, кажется, даже не смущён сложившейся ситуацией. Весело ему. — Не забывай, что мы всё ещё враги, Албарн, — парирует Лиам, делая глоток ликёра, — То, что мы сидим за одной барной стойкой, ещё ничего не значит.       Дэймона это заявление почему-то очень веселит, и он открыто смеётся. Галлахер смотрит на него без возмущения, но с удивлением. Ублюдок. — Ты правда так думаешь?, — улыбаясь одним уголком губ, уточняет блондин, но ответа не получает. Лиам не знает его, чёрт возьми, здесь нет варианта «помощь друга». Да и зная ублюдков из группы, вряд ли они скажут хоть что-то дельное, если вообще соизволит ответить.       Албарн одаривает бармена фирменной улыбкой, слегка кивая в знак благодарности, прежде чем отпить треть содержимого из обновлённого стакана. Галлахер в открытую смотрит на него. И думает. Дэймон не относится к нему плохо после заявлений в СМИ, в его глазах нет скрытой неприязни. Он, кажется, совершенно не расстроен, что проиграл оазис. Считал ли он вообще, что соревнуется? Враждует? Дэймон ловит взгляд, а Лиам поспешно обрывает контакт. — Пару роксов бейлиза и джин с тоником, пожалуйста.

***

      Шумно. Слух ласкают звонкие голоса посетителей, звук стука стаканов. Отдалённо слышна немая музыка, характерно примитивная для бара, но есть в ней что-то. Лиам притоптывает в такт, широко улыбаясь. Все вокруг хорошие, и ему хорошо. И Албарн не так уж раздражает. Албарн... — ...Так что мы легко отделались.       Он рассказывал что-то про группу. Кажется, у них были тёрки с копами, или что-то вроде того. Галлахер пропустил мимо ушей. Он, в общем-то, так и не определился, интересно это слушать, или нет. И, если честно, гораздо интереснее наблюдать за движениями губ Дэймона, пока он увлечённо ведёт монолог.       От алкоголя язык Албарна развязался, а голос стал хрипловатым. Улыбка теперь выглядит глупой и, пожалуй, не натянутой. Он улыбался даже глазами и, можно сказать, прямо светился, словно... Лиам всегда был плох в ассоциациях, лирика по части Ноэла. Красивый, короче. «Вот бы его трахнуть», — думает Галлахер. Опьянённый мозг не фильтрует мысли, но, воистину, кто об этом не задумывался? У Дэймона длинные ресницы, открытый взгляд с какой-то тайной, и, если так подумать, он чем-то смахивает на девчонку. Если бы подвернулась возможность, почему бы и нет... — Курите в другом месте! Не нужно делать из меня пассивного курильщика, — бармен прерывает Дэймона, когда тот подносит зажигалку к сигарете. Лиама это чем-то злит. — Пассивным ты будешь в кровати со своим начальником, — язвит он, подумав, что пошутил отменно, — А мы никуда не уйдём.       Дэймон мягко улыбается, прежде чем вмешаться. — А я бы освежился.       Лиам замолкает, глядя на него сквозь пелену. Ему кажется, или Дэймон подразумевал под этим что-то ещё? — Я с тобой, — взволнованно говорит Галлахер, подскакивая вслед за собутыльником.

***

      Затылок ударяется об стену, но Лиам не успевает возмутиться; в его губы врезаются чужие. Спину уже не прожигает презрительный взгляд бармена. Ублюдок, должно быть, их узнал, но кому не плевать? Дэймон целует агрессивно, темп достаточно интенсивен для них двоих. Ладони беспорядочно оглаживают холодную плоскость в поисках опоры. Албарн внезапно прикусывает нижнюю губу клыками, и Лиам позорно издаёт первый громкий стон, обхватывая того за шею. От напора подкашиваются ноги, Дэймон отстраняется в сторону, оставляет дорожку поцелуев на скуле и подбородке, опускаясь всё ниже. Скольких человек он целовал так?       Лиам ускользает от поцелуев, держась за чужую куртку, опускается вниз. Албарн пристально смотрит вслед, слегка приоткрыв рот. Трясущимися руками Галлахер расстёгивает чужие джинсы, стягивая их сразу вместе с боксёрами. На секунду он замирает, сглатывая слюну. Ей-богу, самый красивый хуй, который он когда-либо видел. Случайно, разумеется.       Лиам обхватывает член рукой, делая два пробных движения по всей длине, а затем обволакивает его часть ртом. Свою неопытность он пытается компенсировать резкостью и уверенностью, тщательно вылизывает головку и сжимает кожу губами. Галлахер пытается взять как можно глубже сразу, до тошноты. Он почти скулит, когда чувствует, как в его волосы зарывается рука Дэймона. Албарн издаёт тихие вздохи, и Лиам растворяется в них, принимая за личную награду. — Стой, — с придыханием звучит голос сверху, — Вот так.       Дэймон направляет его мягко, задавая темп, но чёрт, этого уже слишком много. В штанах становится чертовски тесно. — Втяни губы, чтобы они закрывали зубы... Хорошо..., — слышится в перерывах между стонами, и Лиам старается усвоить урок.       Уши закладывало, а время тянулось эфемерно. Кто бы мог подумать, что отсасывать у лид-вокалиста Blur так приятно? Галлахер прикрывает веки, лаская себя через ткань, и глушит стоны чужим членом, создавая приятную вибрацию. Дэймон кусает губы, пока его грудь ощутимо вздымается, а отросшие ногти царапают корни волос. Он с хриплым стоном кончает, и Лиам беспрекословно сглатывает. Брюнет не в силах подняться с пола самостоятельно, поэтому ему любезно помогают, придерживая за подмышки. — Теперь моя очередь.       Господи. Лиам мог бы кончить просто от этой фразы.       Дэймон неспеша опускается на колени, разбираясь со всеми преградами значительно шустрее Лиама. Его член находится в состоянии полной эрекции и сочится от перевозбуждения. Албарн проводит кончиками пальцев по набухшим венкам, а затем умело берёт до основания. Галлахер стонет гораздо громче, чем хотел бы, но ничего не может с этим сделать. Коленки трясутся похлеще, чем у школьницы, и кажется, что удержаться на ногах — настоящее испытание. — Блять, Албарн, я на пределе, — скулит Лиам, когда Дэймон обхватывают его бёдра для дополнительной поддержки. — Тогда не будем заставлять тебя ждать. Как он, блять, сказал это так чётко с хуем во рту?       Руководствуясь опытом, Дэймон точно знает, когда и как что делать. Втянув щёки, он двигается интенсивно от начала до конца. Неясно, куда девать руки, поскольку этот темп более, чем хорош, поэтому Лиам просто суёт в рот пальцы, заглушая неприлично громкие стоны. Он изливается всего лишь через несколько секунд, а затем сползает вниз по стене, не удосужившись натянуть хотя бы боксёры. Албарн отстраняется, но подняться ему не дают: Галлахер хватается его за волосы и тянет вниз к себе. — Трахни меня, — умоляющим шёпотом бормочет он, — пожалуйста.       Дэймон вопросительно изгибает бровь, думая, действительно ли Лиам имеет ввиду то, что говорит. Видимо, да, поскольку он раздвигает ноги и обвивает ими чужую талию. Блондин торопится отказаться. — Подожди, мы не можем... — А? Какого хрена?, — что это, Лиам, твой голос дрожит? Ты действительно собираешься обидеться на отказ в трахе при условиях, что будешь выебан? Как же жалко. — У нас нет никаких средств для этого, и... — Боишься заразиться?, — горькая ухмылка. Он действительно расстроен. — Я этого не говорил, — Дэймон смущённо отнекивается, глядя куда-то в сторону.       «Конечно, Албарн, так и скажи, что для такого чистого мальчика, как ты, слишком мерзко трахать такой шлак, как я». Почему это вообще обидно? Лиам молчит, но злится на Дэймона, а ещё больше на самого себя.       Они неловко поднимаются с ледяного пола, едва ли не спотыкаясь об ведро. Еле стоя на ногах, Лиам ставит Дэймона перед фактом, что уже уходит. В принципе, постоянно держась за стену, это вполне реально. Остаётся лишь поймать такси. Албарн что-то предлагает, но Галлахер не слушает. Ему уже не хочется слушать.       А потом всё, как в ёбаном размытии*. Лиам определённо зол на это слово.

***

      Лиам приходит себя, когда чувствует жжение. Забытая в зубах сигарета свисает и сыпет пепел прямо на боксёры. Выругавшись, Галлахер натягивает ткань и рассматривает нанесённый ей урон. Дырка. Большая. Не такая, конечно, как на заднице семейных трусов Бонхэда, которую он спьяну продемонстрировал всей группе, галопом бежа к бассейну в летний день и срывая одежду на ходу. Лиам кидает окурок на пол и поджигает ещё одну сигарету, которая, он надеется, зря не уйдёт. Прижимаясь спиной к холодному пластику, Галлахер откидывает голову на спинку и вымученно прикрывает глаза. Он чувствует себя так, словно пролежал всю ночь в коробке, согнувшись в три прогибели. Как же тут расслабиться, когда перед глазами... Нет, Лиаму надо отвлечься.       Он наклоняется вперёд, почесав яйца, и опирается подбородком на кулак в позе мыслителя Огюста. «Нет, погоди, ты что, правда был готов там на месте дать подонку в жопу? Что, блять, на тебя нашло, козёл». Лиам свёл брови к переносице, а затем хмыкнул. «Ну, учитывая, как он сосал, наверняка бы тоже дал вслед за тобой». Лицо вдруг исказила гримаса изумления, словно фаллос прямо сейчас воткнули ему в глотку. «А если нет? А если бы он заклеймил меня как бабу? Обкончал бы, посмеялся, а потом пошёл бы к жёлтой прессе и сказал: "Я выебал Лиама, мать его, Галлахера, в рот и сраку, а он мне дал, как последняя шалава. Я, конечно, тоже у него соснул, но это не считается, ведь я не был выебан. Вот так!"». Лиам скривился, осознав, что представил очень подробно, какой интонацией Дэймон бы это сказал. Засел где-то на подкорке и не вылезает, хоть через уши доставай. — Погодите... Обкончал!, — Лиам не заметил, как перешёл на мысли вслух и, вскочив со стула, полетел в спальню, позабыв об усталости и тяжести в теле.       Он судорожно осмотрел комнату, заглянул под кровать. Присел, с ужасом подумал, не мог ли его вещи убрать Ноэл. Вдруг там следы спермы? Перед глазами толпа людей, дым травы прямо в лицо, занимающиеся по углам парочки, тяжёлая дверь и свежий воздух. Лиам прыгает в машину с видом, что его сейчас стошнит, и с выраженным «трогай, шеф», лезет за сигаретами. Водитель тут же оборачивается к нему, смотрит совсем не по-доброму за каждым жестом. Лиам тупо смотрит в ответ, достаёт последнюю сигарету из пачки и подносит уж к губам, но тут же с отвращением выбрасывает: уж больно на ассоциациях смахивает на минет. Водитель задирает голову и снисходительно хмыкает, прежде чем сказать: «чё, сосал, петушок?». Как он понял? Несомненно потому что у Галлахера сперма на кофте. «Сосал, а тебя ебёт, пиздолиз?», — незамедлительно отвечает с еле шевелящимся языком Лиам, а потом... А что потом? Ему, наверное, вмазали, непременно вмазали. Может, он весь в побоях где-то на спине, вот она, сука, и болит. Лиам поднимается и идёт в ванну, где с облегчением находит вчерашние вещи: бежевая куртка с тонким меховым воротником, выблядошный синий джемпер и задрипанные спортивные штаны. Никаких пятен нет, и можно было бы подумать, что вещи только постирали и высушили, если бы не характерный запах пота, но Лиам на всякий случай понюхал ещё раз, не уверенный, можно ли как-то особенным образом пахнуть после минета. В зеркале следы побоев он тоже не нашёл. Он, в общем-то, и не был уверен, что его кто-то бил, что водитель одарил его хоть каким-то взглядом и вообще добрался ли он на такси или как-то ещё. Вот и ответ на вопрос, почему за лирику в группе отвечает Ноэл.       Попыхивая остатками сигареты вплоть до фильтра, Лиам возвращается на кухню. Было невероятно жарко, и поэтому он садится прямо на пол, уповая на исходящую от него прохладу. Он прижимается щекой к столешнице, а рука тянется к прожжённым боксёрам.

Какого тебе было, Лиам, вожделять пидораса за барной стойкой?

Пройдясь по волосяному наросту, он неуверенно касается члена, будто дрочит впервые.

Какого тебе было, Лиам, смотреть на то, как его губы обхватывают ебучий стакан, и пытаться уловить во взгляде взаимное желание?

Первые робкие поглаживания.

Какого тебе было, Лиам, как шавка, тащиться за ним в эту грязную кладовку, зная, чем всё закончится?

Ладонь обхватывает член у основания.

Какого тебе было, Лиам, когда он вылизывал твой рот?

Теперь рука уверенно надрачивает, размазывая вязкую жидкость по всей длине.

Какого тебе было, Лиам, стоять перед ним на коленях?

Свободной рукой он приспускает боксёры, ограничивающие свободу движений.

Какого тебе было, Лиам, давиться его членом и чувствовать его руку в волосах?

Он закусывает губу и ускоряется.

Какого тебе было, когда он...

Он кончает. Легче не становится. Лиам вытирает руку о свои же боксёры изнутри, откидывается назад и чувствует покалывание на щеке. «Мне было охуенно». — ссссссс.. Сон. Смятение. Скорбь. Страсть. Секс. Совесть. Стыд. — Лиам, Ноэл, вы здесь?, — в дверном проходе зевает, будь он поёбан, Гигси. Судя по тому, как он зевает, всем видом предвкушая новый день, как грёбаный жаворонок, и, кажется, всё ещё цепляясь за остатки охеренного сна, то, что не должен был, он не слышал. Лиам шмыгает, стараясь скрыть своё волнение, но сердце бестактно ломится наружу. — Здесь я, придурок. Иди, спи, десять на часах. — Десять? Я в такую рань не встаю, — сквозь очередной зевок выдавливает Пол и, потерев глаза, возвращается в комнату.       Лиам растягивается на полу. Коснувшись рукой лица, он понимает, откуда взялось покалывание: по щеке проложила дорожку слеза. Он полный бардак.