На расстоянии одного звонка

      В комнате пахло им тем самым парфюмом, от которого у Минхо всегда щипало в носу — цитрусы и какая-то горечь, похожая на полынь. Он так и не выбросил флакон, стоявший на тумбочке почти пустой, и Минхо каждый раз, проходя мимо, думал: «надо бы убрать». И каждый раз не убирал. Просто проходил мимо, задерживал дыхание и шёл дальше, потому что если бы он остановился и вдохнул этот запах — тот самый, который остался на подушке, на свитерах, на страницах блокнотов, — он бы сломался. А он не мог себе позволить сломаться. Не тогда, когда нужно было выходить на сцену, улыбаться, танцевать, делать вид, что внутри не пустота, что внутри вообще что-то есть.       Он сидел на полу, привалившись спиной к кровати, и смотрел на плеер. Нашёл его под подушкой — там, где Хан всегда прятал свои блокноты, заначки с конфетами и прочий беспорядок. Хан любил прятать вещи. Минхо тогда закатывал глаза, называл его ребёнком, но сам всегда знал, где что лежит. Знал, что под подушкой — плеер, знал, что в ящике стола — старые наушники с оторванным левым динамиком, знал, что за зеркалом в ванной — записка с дурацким признанием, которое Хан так и не решился отдать. Минхо нашёл её через месяц после похорон. Прочитал и сжёг. Потому что если бы он сохранил её, то никогда бы не смог встать с кровати по утрам.       Подушка всё ещё хранила форму головы, как будто Хан просто вышел на кухню за водой и вот-вот вернётся, свалится на кровать, начнёт что-то говорить без остановки, а Минхо будет слушать и делать вид, что раздражается. Он всегда так делал — слушал, молчал, отворачивался, а Хан говорил без умолку, заполняя собой всё пространство, и Минхо казалось, что так будет всегда: что Хан будет говорить, а он — слушать.       Прошёл год. Целый год. Триста шестьдесят пять дней, и каждый из них начинался одинаково: Минхо просыпался, смотрел в потолок, ждал, пока внутри уляжется привычная боль, а потом вставал и шёл на репетицию, танцевал, улыбался, делал вид, что жив.       Он так и не разобрал вещи Хана. Чан пару раз заговаривал об этом, аккуратно, мягко — он всегда такой, даже когда говорит о важном, его голос остаётся ровным, как поверхность воды.       — Минхо, может, стоит… ну, просто чтобы тебе стало легче. — Минхо качал головой. Чан замолкал. Молчали все, потому что никто не знал, как подойти к этой пустоте, которая теперь жила вместо Минхо.       Он провёл большим пальцем по корпусу пыльного плеера. Внутри — один файл без обложки и без названия, просто иконка микрофона и подпись: «Для Хо». Минхо смотрел на неё и не мог заставить себя нажать кнопку, потому что если он нажмёт — это станет реальным. Хан действительно ушёл. И всё, что от него осталось, — это голос в старом плеере.       Грудная клетка сжалась. Минхо уже привык к этому чувству — оно приходило каждое утро, как будильник, который нельзя выключить.       Он нажал «Play». Долгая пауза — такая, что Минхо уже хотел перемотать, подумал, что запись испорчена, что он зря надеялся. А потом хриплый, чуть дрожащий голос. Хан нервничал — Минхо знал этот тон, он всегда появлялся, когда Хан хотел сказать что-то важное, но боялся, когда он признавался в чём-то, что держал внутри слишком долго.       «Хо… если ты это слушаешь… значит, я не ошибся. Ты всегда был смелее меня, даже когда думал, что трусишь. Но я должен спросить… ты помнишь ту ночь? Ну, перед аварией? Когда я хотел тебе сказать, а ты ушёл? Я не хотел рассказывать. Я хотел спросить… почему ты никогда не смотришь мне в глаза? Почему отворачиваешься, когда я смеюсь? Ответь. Когда я вернусь. Потому что я вернусь. Обещаю».       Минхо сжал плеер так, что костяшки побелели, а пластик противно скрипнул под пальцами. Он совсем не помнил ту ночь. Было какое-то смутное ощущение, что она была — где-то на задворках сознания, как забытое имя, как сон, который ускользает, когда пытаешься его вспомнить, но всё, что там случилось, исчезло, словно кто-то взял ластик и провёл по странице. Осталось только утро с дикой мигренью, когда он проснулся и понял, что потерял что-то важное. Что-то, без чего нельзя жить. Но он не помнил, что именно. Он помнил только боль — глухую, тянущую, которая не проходила даже после таблеток.       — Что ты сделал, Джисон? — прошептал он в пустоту. И в тишине комнаты его голос прозвучал глухо, как камень, упавший на дно колодца.       Часы на стене пробили полночь. Минхо вздрогнул — он даже не заметил, как они подошли. Обычно он не обращал внимания на время, просто сидел и смотрел в стену, пока глаза не начинали слезиться от напряжения, но сейчас почему-то стало не по себе.       Холод пробежал по спине — не от сквозняка, другой — тот, который он чувствовал только один раз в жизни — на похоронах, когда стоял у гроба и смотрел на лицо Хана, такое спокойное, такое чужое, и не мог поверить, что оно больше никогда не улыбнётся. Тогда ему показалось, что кто-то прикоснулся к его плечу ледяной рукой. Он обернулся — никого.       Холод усилился. Он почувствовал тихое, почти незаметное, с лёгкой хрипотцой дыхание за спиной раньше, чем осознал, что оно не его собственное. Такое бывало, когда Хан слишком громко смеялся, или когда он пытался сдержать слёзы, или когда просто стоял слишком близко. Минхо знал это дыхание, он слышал его тысячи раз — в студии, на кухне, в машине, когда Хан засыпал на его плече после долгих репетиций. Он узнал бы его из тысячи других.       Минхо медленно повернулся, и сердце пропустило удар. Хан сидел на кровати — так же, как любил при жизни: поджав под себя одну ногу, вторую свесив. В чёрной растянутой футболке с дурацким принтом, который Минхо подарил ему на день рождения. Волосы растрёпаны, как всегда. И улыбка. Та самая — чуть насмешливая, чуть печальная, как будто он знает какой-то секрет, но никогда не расскажет. Такой живой, что Минхо на мгновение забыл, что год назад стоял над его гробом.       — Ну что, Минхо-щи? — голос был тем же живым и теплым. — Всё такой же: хоронишься за спиной Чана, когда страшно?…       Минхо не мог дышать. Он просто смотрел — на его взгляд, на ямочку на щеке, на все те мелочи, которые он, казалось, уже стёр из памяти, но они вдруг оказались на месте: каждая деталь, каждая морщинка у глаз, когда Хан улыбался, каждая прядь волос, которая вечно лезла на лоб. Минхо смотрел и не верил. Не мог поверить.       — Ты… — голос сел, превратился в хрип, — ты настоящий?       Хан склонил голову набок, прищурился, как кот — любимая его привычка. Минхо ненавидел её. И любил.       — Настолько, насколько вообще может быть настоящим тот, кто уже год как мёртв, — ответил он. — Но у нас есть немного времени. Если повезёт — двадцать четыре часа. Если нет — меньше.       — Меньше? — Минхо рывком поднялся с пола. Ноги затекли, он чуть не упал, но удержался за стену. — Что значит «меньше»? Что ты вообще здесь делаешь?       Хан выдохнул. Этот выдох был таким же, как в записи, — нервным, с заминкой. Он провёл ладонью по одеялу, и Минхо увидел, как пальцы стали почти прозрачными на секунду, а потом снова обрели плотность. Как призрачное свечение, как лёгкое мерцание старой плёнки, когда она вот-вот оборвётся. Минхо не знал, что он чувствует в этот момент — ужас? Надежду? То и другое одновременно, смешанное в какой-то ядовитый коктейль, от которого кружилась голова?       — Всё зависит от тебя, Хо, — сказал Хан, поднимая взгляд. — От того, что ты сможешь вспомнить и что решишь с этим делать.       — Я ничего не помню, — выдохнул Минхо. — Вообще ничего. Тот вечер — просто пустота. Я просыпаюсь и чувствую, что должен знать что-то важное, но оно ускользает, как сон, как вода сквозь пальцы. Я не могу…       — Я знаю, — перебил Хан, и в его голосе прорезалась горечь. — Я сам об этом позаботился. Я стёр твою память, чтобы ты не мучился.       Минхо открыл рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент дверь распахнулась без стука. Чан всегда так делал — просто влетал, не спрашивая разрешения, потому что они всегда были слишком близки, чтобы соблюдать правила. Он влетел с кружкой кофе в одной руке и телефоном в другой, в домашних штанах, лохматый, вечно уставший. Остановился на пороге, перевёл взгляд с Минхо на кровать — на то место, где сидел Хан, — и Минхо увидел, как напряглись его плечи.       — Минхо, ты опять не спишь, — сказал Чан, поставил кружку на стол и только тогда заметил, как побелело лицо друга. — Ты меня слышишь? Что случилось?       Минхо смотрел на кровать. На то место, где только что сидел Хан, который теперь улыбался Чану — но Чан не видел. Он переводил взгляд с Минхо на пустую кровать и обратно, и его лицо становилось всё более встревоженным.       — Он здесь, — прошептал Минхо. — Чан, он здесь. Я не спятил. Я знаю, ты его не видишь… но он сидит на кровати. Сказал, что у нас есть сутки.       Чан сглотнул. Минхо видел, как дрогнули его пальцы, как побелели костяшки на руках, сжимающих телефон.       — Ты нашёл плеер? — спросил Чан, стараясь говорить ровно. — Тот, который он оставил?       Минхо кивнул. Он не мог оторвать взгляда от пустой кровати, хотя знал — Хан всё ещё там. Он чувствовал его присутствие — холод, который разливался по комнате, касался кожи, заставлял волоски на руках вставать дыбом.       — Я включил, — сказал он. — И он пришёл.       Чан медленно опустился на пол рядом с ним, положил руку на спину. Ладонь была тёплой, живой — такой контраст с холодом, который исходил от кровати. Минхо накрыл его руку своей, вцепился в пальцы Чана, как в спасательный круг.       — Ладно, — сказал Чан. — Допустим, он здесь. Чего он хочет?       Хан подался вперёд, и Чан вздрогнул — Минхо заметил, как по его коже пробежали мурашки. Чан не видел призрака, но чувствовал холод. Всегда чувствовал. Минхо знал, что Чан тоже не спал по ночам, что он тоже ходил в комнату Хана, когда думал, что никто не видит, что он тоже не мог простить себя.       — Скажи ему, — Хан говорил тихо, но отчётливо. — Скажи, что ты помнишь.       Минхо закрыл глаза и в голове полыхнуло — ярко, как вспышка фотокамеры. Студия. Жёлтый свет лампы, падающий на лицо Хана. Хан запрокидывает голову, смеётся над чем-то. Хан тянет руку к его плечу — и Минхо отшатывается. Инстинктивно, как от огня, что обжигает. Хан кричит его имя — и в голосе отчаяние. А Минхо уже у двери, хлопает ею так, что дребезжит стекло, и в коридоре — ни звука, только его собственные шаги, удаляющиеся в темноту. Он не обернулся. Ни разу. Потому что если бы он обернулся, он бы вернулся. А он не мог вернуться. Не тогда, когда всё внутри кричало, что нужно бежать.       — Я вижу, как он смеётся, — выдавил Минхо, не открывая глаз. — Как я выхожу. Не знаю, почему, но он звал меня, кричал. Я не обернулся.       Чан побледнел. Минхо видел это краем глаза — как кровь отлила от его лица, оставляя серую, землистую кожу.       — Минхо, — сказал Чан медленно, и голос его дрогнул, — той ночью мы сидели на кухне до двух. Я помню точно — ты пил чай, говорил про новый альбом. Ты никуда не выходил. Ты не мог быть в его комнате. Это невозможно.       Минхо распахнул глаза:       — Что?       — Ты не выходил из кухни, — повторил Чан, и сейчас его голос звучал так, будто он сам пытался в это поверить. — Ты сидел напротив меня, мы говорили о треке, об аранжировке. Ты был со мной всю ночь, ты не мог быть в его комнате.       — Это невозможно, — выдохнул Минхо. Он перевёл взгляд на кровать. Хан улыбался — так же, как тогда, — но в его улыбке была горечь, словно он знал, что сейчас произойдёт, но не мог остановить, словно он сам боялся того, что должно случиться.       — Всё возможно, — сказал Хан. — Когда сам стираешь себе память.       — Стираешь? — В голове гудело. — Что значит «стираешь»? Я ничего не стирал! Я не помню ничего! Это ты сделал! Ты!       Хан не отводил взгляда. Он смотрел на Минхо с той же смесью боли и нежности, что и всегда, и в его глазах плескалось что-то, чего Минхо не мог понять.       — Хо, — сказал Хан. — Ты должен знать правду. Ты не хочешь её знать, но ты должен.       Чан смотрел на Минхо, потом на пустую кровать, потом снова на Минхо. Его рука на плече друга дрожала.       — Минхо, что он говорит?       — Он говорит, что я стёр себе память, — ответил Минхо, и голос его звучал глухо, как из-под воды. — Что я сам сделал это. Что я…       Он замолчал, потому что не мог продолжать, потому что слова застревали в горле, потому что внутри всё сжималось в тугой узел, и он не знал, как его развязать. Может, и не надо было развязывать, может, стоило просто сидеть и молчать, как он делал это последний год. Но Хан смотрел на него, и в этом взгляде было столько боли, что Минхо не мог отвести глаз.       — Ты не виноват, — сказал Хан, поднимаясь с кровати. — Ты не виноват в том, что случилось потом, но ты должен помнить, что было до, потому что если ты не вспомнишь, ты никогда не сможешь отпустить.       Минхо смотрел на него, и внутри всё разрывалось на части. Чувства смешивались в какой-то ядовитый коктейль, от которого тошнило, но он не мог отвести взгляда.       — Ты должен уйти, — сказал Минхо. — Ты должен исчезнуть. Ты не можешь быть здесь. Ты мёртв.       — Я знаю, — ответил Хан. — И я уйду, но сначала я скажу тебе правду. Всю. До конца. Ты же готов?       Минхо не был готов. Он не был готов никогда, но он кивнул, потому что больше не мог жить в этой пустоте, не зная, что там, внутри, потому что пустота была хуже любой правды. Чан встал. Он смотрел на Минхо, на его побелевшее лицо, на его дрожащие руки, и что-то в его глазах изменилось. Он знал. Минхо внезапно понял это — Чан знал всё с самого начала.       — Ты знал, — сказал Минхо, глядя на Чана. — Ты знал, что он здесь, что он придёт, что он… Ты знал.       Чан не ответил. Он просто смотрел на Минхо, и в его взгляде было столько боли, что Минхо на мгновение забыл, как дышать. Чан открыл рот, хотел что-то сказать, но передумал. Он вообще часто передумывал в последнее время. Минхо замечал это — как Чан начинает фразу, а потом обрывает её, сглатывает слова, отводит взгляд. Раньше он так не делал. Раньше Чан всегда говорил то, что думал, но после того, как Хан ушёл, всё изменилось. Даже Чан изменился. Стал тише, спокойнее, будто пытался компенсировать шум, который заполнял комнаты раньше.       — Я пойду, — сказал Чан. — Я дам вам поговорить. Но я рядом, Минхо.       Он вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. И Минхо остался с призраком — с тем, кого он любил, с тем, кого он потерял, с тем, кто сейчас смотрел на него и ждал, пока он соберётся с силами.       — Садись, — сказал Хан. — Это будет долгий разговор.       Минхо сел на пол. Прямо на холодный паркет, лицом к призраку. Хан опустился напротив — так же, как они сидели в студии тысячи раз, когда писали песни, когда спорили, когда просто молчали, потому что слова были не нужны. Тогда слова действительно были не нужны. Сейчас Минхо чувствовал, что они нужны как никогда, но он не знал, с чего начать, как задать вопрос, на который нет правильного ответа.       — Ты не помнишь ту ночь, — начал Хан, — потому что я стёр твою память. Я не мог позволить тебе помнить, что я сказал тебе тогда.       — Что ты сказал?       — Я сказал, что болен, — ответил Хан. — Что мне осталось три месяца. Я придумал это, чтобы проверить, любишь ли ты меня. Это было глупо…жестоко. Но я боялся, что ты никогда не скажешь мне правду, и я не мог жить с этим страхом.       Минхо смотрел на него, и внутри поднималось что-то тёмное, злое. Ярость, которую он сдерживал годами, которая копилась в нём каждый раз, когда он просыпался и вспоминал, что Хана больше нет. Каждый раз, когда он смотрел на пустую кровать, на пустую чашку на столе, на пустоту в углу комнаты.       — Ты придумал болезнь? — спросил он, и голос его дрожал. — Ты придумал, что умираешь? Чтобы проверить меня? Зачем?       — Потому что я не знал, любишь ли ты меня, — сказал Хан. — Ты никогда не говорил мне этого. Никогда. Даже когда я говорил тебе, ты молчал. И я думал, что если скажу, что умираю, ты скажешь правду. Но ты сказал: «Уйди». Ты сказал, что не можешь смотреть на это, что это слишком больно для тебя. Для тебя, Минхо. Не для меня. Для тебя.       Минхо не мог дышать. Он смотрел на Хана, на его лицо, на его глаза, и в них не было гнева. Только боль. Старая, застарелая боль, которая никогда не проходила, которая была с Ханом всё это время. И Минхо не знал, как её убрать. Он вообще не знал, что делать с этой болью. Может, надо было просто сидеть и слушать.       — Я не помню этого, — прошептал он.       — Я знаю, — ответил Хан. — Я стёр это, потому что если бы ты помнил, что сказал мне в ту ночь, ты бы не пережил. Ты бы убил себя.       Минхо замер.       — Что?       — Ты стоял на крыше, — сказал Хан. — Ты стоял там и смотрел вниз. И я не мог позволить тебе умереть, поэтому я стёр твою память и попросил Чана помочь мне, чтобы ты забыл всё, чтобы ты жил.       Минхо вскочил на ноги. В голове звенело, в груди разрывалось что-то тёмное, злое, и он замахнулся — не думая, просто на рефлексах. Кулак прошёл сквозь призрака. Минхо пошатнулся, ударился плечом о стену, и острая боль прострелила до локтя. Но он не чувствовал её. Он чувствовал только ярость, пустоту и страх, который не проходил, который жил в нём так долго, что он уже не знал, как без него дышать.       — Ты не имел права, — прошептал он. — Ты не имел права решать за меня. Ты не имел права забирать мою память. Ты не имел права…       — А ты имел право оставить меня одного? — спросил Хан, поднимаясь. Его фигура замерцала быстрее, чем раньше, почти как помехи на экране старого телевизора, когда приёмник вот-вот отключится. Но голос стал жёстче. В нём появилась сталь, которую Минхо слышал, может быть, раза два за всё время их знакомства. — Ты имел право сказать мне «уйди»? Ты имел право не ответить на мой звонок? Ты имел право заставить меня думать, что я тебе не нужен?       — Какой звонок? — Минхо замер. — О чём ты говоришь?       Хан шагнул вперёд, и Минхо отшатнулся. От Хана тянуло холодом — не просто прохладой, а лютым сквозняком, от которого сводило скулы, щипало глаза. Он чувствовал запах смерти. Он чувствовал её присутствие. И в то же время — запах цитрусов, тот самый, который остался на подушке. Они смешивались, и от этого смешения хотелось кричать.       — Я звонил тебе в ту ночь, — сказал Хан. — Пять раз. Ты не взял трубку. Я плакал в голосовом сообщении. Я сказал, что люблю тебя. И ты не ответил. Ты не ответил, Минхо.       Минхо рухнул на колени. В груди что-то рвалось — не сердце, нет. Что-то другое. Что-то, что держало его на плаву все эти годы. Что-то, что теперь разваливалось на части, и он не знал, как собрать это обратно.       — Я не помню, — выдавил он.       — Потому что я стёр это, — сказал Хан. — И Чан помог мне. Он хотел, чтобы ты жил, чтобы ты не сходил с ума от вины, но ты всё равно сошёл, потому что вина не в том, что ты сделал. Вина в том, что ты не сделал.       Минхо смотрел на него, и слёз не было — он давно разучился плакать. Но внутри всё кричало. Всё, что он сдерживал годами, вырывалось наружу, и он не мог это остановить.       — Я не хотел, чтобы ты уходил, — прошептал он. — Я просто боялся. Я всегда боялся. Боялся, что я недостаточно хорош, что ты уйдёшь, если узнаешь правду, что я не смогу любить тебя правильно. И я ошибся. Я ошибся во всём.       — Я знаю, — сказал Хан. — Я всегда знал. Но я не мог ждать вечно. Я не мог жить в страхе, что ты уйдёшь. Я не мог.       Он опустился на корточки, заглянул в глаза. И Минхо увидел, как мерцает его лицо — становится прозрачным, как тает на глазах. Как исчезает, оставляя после себя только холод и пустоту.       — Я ненавижу тебя, — сказал Хан. — За то, что ты не сказал мне правды. За то, что ты не ответил на звонок. За то, что ты оставил меня одного. — Его голос дрогнул. — Но я всё равно люблю тебя. И это хуже любой ненависти.       Минхо открыл рот, чтобы что-то сказать, но Хан поднялся и шагнул назад. Его фигура стала почти прозрачной — Минхо мог видеть сквозь него стену. Видеть обои, которые они вместе выбирали. Видеть пятно от чашки, которое Хан оставил на стене, когда опрокинул кофе и смеялся так, что у него слёзы потекли. Минхо видел всё это сквозь призрака, и это было страшнее, чем если бы он видел пустоту.       — Моё время почти вышло, — сказал Хан. — Ты помнишь. Ты помнишь всё. Но ты должен решить — жить с этим или отпустить меня.       — Не уходи, — прошептал Минхо. — Не сейчас. Я не успел сказать…       — Что сказать? — Хан улыбнулся — той самой улыбкой, которую Минхо запомнил навсегда. — Что ты любишь меня? Я знаю, Хо. Я всегда знал. Ты просто боялся сказать это вслух.       Он протянул руку, коснулся щеки Минхо. И Минхо почувствовал холод.       — Прощай, Минхо, — сказал Хан. — Прости меня за всё. И живи. Пожалуйста, живи.       Он исчез. Просто исчез — как будто его и не было. Как будто Минхо всё это придумал.       Минхо остался один. Сидел на полу, сжимал в руках разбитый плеер, смотрел в пустоту, где только что было лицо Хана. В груди не было боли. Только пустота. Абсолютная. Такая, в которой не осталось места ни для чего — ни для гнева, ни для отчаяния, ни для надежды. Он не знал, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Всё утро? Он не знал, когда Чан вернулся. Не знал, как он оказался в углу, обхватив колени руками. Не помнил, как разбил плеер. Просто смотрел на осколки и чувствовал, как внутри всё замерло.       Когда Чан сел рядом, Минхо не пошевелился. Он просто сидел и смотрел в одну точку. Чан ничего не говорил — просто молчал. Такой уж Чан. Никогда не лез с вопросами, просто был рядом. Этого Минхо не хватало всё это время. И сейчас, когда он смотрел на Чана, внутри впервые за долгие месяцы что-то шевельнулось. Не боль и не ярость. Что-то другое — вопрос, который он боялся задать.       — Он сказал, что ты помог ему, — сказал Минхо. Голос был пустым, чужим, будто говорил не он. — Что ты помог стереть мою память.       Чан выдохнул. Долго, тяжело. Так выдыхают, когда знают, что сейчас всё изменится.       — Это правда, — сказал он.       Минхо медленно повернул голову. Посмотрел на Чана впервые за два года по-настоящему — не как на друга, с которым делит сцену — как на человека, который нёс ту же ношу, который тоже не спал по ночам, который тоже стоял на краю, но не шагнул.       — Зачем? — спросил он.       — Потому что ты хотел умереть, — сказал Чан. — Я видел тебя на крыше, Минхо. Ты стоял там и смотрел вниз. Ты не хотел жить. И он не хотел, чтобы ты умер. Он сказал мне: «Если я не помогу ему, он умрёт». Я не мог позволить этому случиться.       Минхо смотрел на него, и в его взгляде не было гнева. Только разочарование — то, которое появляется, когда понимаешь, что человек, которому ты верил, оказался таким же сломленным, как и ты.       — Ты должен был сказать мне, — сказал он.       — Я не мог, — ответил Чан. — Я дал ему слово. И я дал слово себе, что не позволю тебе уйти.       Минхо опустил голову. Смотрел на свои руки, сжимал обломки плеера. Острые края впивались в кожу, но он не чувствовал боли. Он вообще ничего не чувствовал.       — Я помню всё, — прошептал он. — Я помню каждое слово, каждый взгляд. Я помню, как я ушёл, как не ответил на звонок. Я помню всё.       Чан молчал. Он ждал.       — Я сказал ему, что не могу смотреть, как он умирает, — продолжал Минхо. — Я сказал «для меня». Я сказал «уйди». Я убил его, Чан. Я не сказал ему правды. Я испугался. И он ушёл.       — Ты не убивал его, — сказал Чан. — Он сам выбрал уйти. Не из-за тебя. Из-за себя. Из-за того, что не мог справиться с тем, что ты не отвечаешь ему взаимностью так, как он хотел. Это не твоя вина.       — Я знаю, — ответил Минхо. — Но это не меняет того, что я сделал. Они сидели рядом, смотрели в одну точку, и тишина была громче любых слов.       — Я ненавижу тебя, — сказал Минхо. — За то, что ты не сказал мне правды, за то, что ты оставил меня во лжи, за то, что я не смог попрощаться с ним по-настоящему. Но я понимаю, почему ты это сделал. Потому что ты хотел спасти меня. Даже если ошибся. Даже если это была не твоя вина.       Чан не ответил. Он просто положил руку на плечо Минхо и сильно сжал его, до боли. Минхо почувствовал её и почему-то от неё стало легче.       — Ты останешься? — спросил Минхо.       — Всегда, — ответил Чан.       Минхо не плакал. Но внутри, там, где была пустота, начало появляться что-то другое — ощущение, что он не один. Что есть кто-то, кто готов сидеть рядом, даже когда все слова уже сказаны. Даже когда ничего не исправить. Даже когда боль не проходит.       — Он оставил запись в студии, — сказал Чан. — Я не знаю, что там. Но он хотел, чтобы ты услышал. Минхо поднял голову.       — Когда?       — Давно, — ответил Чан. — Я хотел сказать тебе раньше, но не мог. Я думал, ты не готов, думал, что если ты услышишь это — ты окончательно сломаешься. И я боялся. Я всегда боялся, что не смогу тебя удержать.       — А сейчас готов? — спросил Минхо.       Чан посмотрел на него, и в его взгляде была та же усталость, которая жила в глазах Минхо последние два года.       — Я не знаю, — ответил он честно. — Но он хотел, чтобы ты услышал это, когда будешь готов. Может, сейчас — время. Может, никогда не будет времени.       Минхо медленно поднялся. Осколки плеера хрустнули под ногами. Он вышел из комнаты, пошёл в студию. Минхо шёл по коридору, и каждый шаг отдавался в груди глухим стуком. Студия встретила его тишиной. Минхо подошёл к пульту, провёл пальцами по клавишам. Они были холодными. В папке был всего один файл с названием «Прости». Минхо смотрел на него минуту, может, две. Он думал о том, что сейчас услышит голос, который так долго искал. И боялся, что не выдержит. Но он нажал «Play».       И он его услышал. Но это не тот голос, который Минхо помнил — весёлый, звонкий. Другой. Сломанный. Такой, каким Хан был наедине с собой. Таким Минхо никогда его не слышал. Он слушал и не мог дышать.       «Привет, Хо… если ты это слушаешь, значит, я уже не здесь. Но я должен сказать тебе кое-что… важное. Всё, что я сказал сегодня — это неправда. Я не ненавижу тебя. Я никогда не ненавидел. Я хотел, чтобы ты отпустил меня. Потому что если бы я сказал правду — ты бы держался до конца. А я не мог смотреть, как ты страдаешь. Ты думаешь, что сломал меня? Нет. Ты сломал себя. Когда решил, что недостоин любви. Я пытался помочь тебе, Хо. Правда пытался. Но ты всегда был за стеной. Ты всегда боялся. Я устал. Не с тобой — с твоим страхом. И со своим. Мне жаль, что я выбрал уйти. Что оставил тебя с этой болью. Я хотел, чтобы ты помнил меня смеющимся. Даже если это неправда. Прости меня. За всё. И знай — я люблю тебя. Всегда. Даже если ты меня ненавидишь. Я буду любить тебя до последней секунды. Back to life. Как ты и хотел».       Запись оборвалась. Минхо сидел неподвижно. Не плакал. Не дышал. Просто смотрел на пульт, на экран, на свои руки. Он не знал, что чувствует.       — Ты всегда хотел, чтобы я был счастлив, — прошептал он. — Даже ценой себя.       Он встал. Вышел из студии. Прошёл мимо Чана — не посмотрел, не сказал ни слова. Поднялся на крышу, и ветер ударил в лицо. Огни Сеула внизу казались далёкими, чужими. Минхо сел на край, свесил ноги в пустоту. В кармане лежал осколок плеера. Маленький, острый. Минхо сжал его в ладони. Металл впился в кожу — острая, настоящая боль. Кровь потекла по запястью, капнула на бетон. Он не чувствовал её. Он чувствовал только холод. Внутри и снаружи.       — Ты сказал «Back to life», — прошептал он в пустоту. — Но я слышу тебя. Всегда. Каждую секунду. Минхо сжал осколок сильнее. Кровь стекала по пальцам.       — Я не хотел, чтобы ты уходил, Джисон. Я просто боялся. Всегда боялся. Боялся, что я недостаточно хорош, боялся, что ты уйдёшь, если узнаешь правду, боялся, что я не смогу любить тебя правильно. И я ошибся. Я ошибся во всём.       Он замолчал. Ветер стих. В небе не было звёзд — только тучи, подсвеченные снизу огнями города.       — Ты хотел, чтобы я жил, — сказал он. — Я попробую. Ради тебя. Ради нас. Ради того, что было.       Он разжал ладонь. Осколок упал вниз, исчез в темноте. Минхо поднялся, постоял на краю, глядя в бездну. Потом повернулся и пошёл к лестнице.       Внизу ждал Чан. Он не спрашивал — просто обнял, так, что затрещали рёбра, и Минхо не отстранился.       — Я попробую, — сказал он.       — Я знаю, — сказал Чан. — Я знаю, что ты сможешь.       Два года спустя они стояли за кулисами. Концерт закончился, зал всё ещё гудел. Минхо прислонился к стене, смотрел в пол. В голове — ни одной мысли. Просто усталость.       Чан подошёл, встал рядом.       — Я видел его, — сказал он. — Четвёртый ряд.       Минхо не обернулся.       — Я знаю.       — Ты не подошёл, — сказал Чан.       — Это не он, — ответил Минхо.       — Откуда ты знаешь?       Минхо медленно поднял голову. Посмотрел на Чана — устало, но спокойно.       — У него другая улыбка, — сказал он. — Другой смех. Он смотрел на меня как на айдола. Он не знает меня: не знает, что я просыпаюсь и не хочу вставать, что я слушаю его голос и не могу дышать. Если бы это был Хан, он бы смотрел иначе.       — Может, ты боишься, — сказал Чан. — Что если это действительно он — ты не сможешь начать сначала. Минхо усмехнулся — горько, но без прежней сухости.       — Может. Но я не хочу проверять, не хочу искать его в каждом прохожем. Он ушёл…потому что иначе я никогда не смогу жить дальше.       Чан смотрел на него, и в его взгляде было понимание.       — Ты злишься на меня до сих пор? — спросил он.       Минхо покачал головой:       — Нет…       Он развернулся и пошёл к выходу. Чан остался стоять, смотреть ему вслед.       — Минхо, — окликнул он. — Прости.       Минхо остановился, постоял мгновение. Потом сказал, не оборачиваясь:       — Я простил тебя давно. Теперь прости себя сам.       Он вышел на улицу, и ночной ветер, такой холодный, колючий, ударил в лицо. Минхо остановился у входа, поднял голову к небу. Там не было звёзд — только тьма, подсвеченная огнями города.       Где-то сзади хлопнула дверь, послышались голоса. Кто-то узнал его, ахнул, но не подошёл. Минхо стоял неподвижно, пока ветер трепал его волосы. Он чувствовал, как в груди бьётся сердце.       За спиной раздались шаги.       — Простите, — голос был тихим, неуверенным. — Вы ведь Минхо-щи? Я был на концерте… ваша песня… «Back to Life»… я не знаю почему, но я плакал.       Минхо медленно обернулся. Парень. Тёмные волосы, знакомая улыбка. Те же глаза — такие же, как у Хана. Те самые.       — Вы не против, если я… ну… автограф? — голос у парня дрожал.       Минхо смотрел на него. В груди привычно сжалось.       — Прости, — сказал он. — Я не даю автографы после концертов.       Парень опустил руку, и в его глазах мелькнуло разочарование.       — Извините, что побеспокоил, — сказал парень и уже повернулся, чтобы уйти.       — Подожди, — сказал Минхо.       Парень замер. Обернулся.       Минхо посмотрел на него, на его лицо, такое знакомое и такое чужое. И внутри, там, где раньше была пустота, он почувствовал что-то новое: тихое, спокойное чувство, что всё правильно, что он сделал правильный выбор, что он может жить дальше, не оглядываясь назад, что он больше не должен искать Хана в каждом прохожем и что Хан остался там — в прошлом, в записях, в памяти.       — Запомни эту песню, — сказал Минхо. — Она о том, что любовь не умирает.       Он развернулся и пошёл прочь. Парень остался стоять, глядя ему вслед. Минхо шёл по пустой улице, и каждый шаг отдавался в груди глухой болью. Он остановился у перекрёстка, поднял голову к небу. И улыбнулся — легко, почти незаметно. Не так, как он улыбался на сцене — для фанатов, для камер. Он улыбался по-настоящему впервые за долгое время.       — Ты был прав, Джисон, — прошептал он. — Я должен был жить. Я не хотел верить тебе, но ты был прав. Ветер стих. На мгновение Минхо показалось, что он слышит смех — тот самый, который он запомнил навсегда.