Врага убить легко

Маленькая палата интенсивной терапии в отделении нейрохирургии за эти несколько дней стала её собственной тюрьмой. В такие маленькие камеры-одиночки обычно попадают особо опасные преступники, но её беда была в том, что она не знала, за что наказана небесным судом, когда её выпустят на свободу и выпустят ли вообще. Марина сутками ходила взад-вперёд по небольшому помещению, укутавшись в одеяло. Теперь она могла с закрытыми глазами показать, где на этих стенах облупилась краска, в каком месте на полу образовались царапины и сколько именно трещин на потолке. Марина спала на жёсткой узкой кушетке под всё тем же одеялом, которое днём укрывало её хрупкие плечи, и иногда позволяла себе выйти из маленькой комнаты, чтобы выпить нормального кофе: они его ещё вместе с Брагиным покупали. Выходя на волю и шагая по коридорам родного Склифа, девушка смотрела на всех, кто встречался ей на пути, взглядом дикой волчицы. Сейчас, кажется, совершенно от всех людей она ощущала враждебность и угрозу. Ей казалось, что почти все проходящие мимо смотрели на неё с сочувствием и непониманием. Большинство из них уже вынесли Брагину смертный приговор и сочувствовали ей, не понимая, зачем она сутками пропадает здесь, ведь плохих вестей можно ждать и дома. Каждый раз, преодолевая расстояние от одного отделения до другого, она хотела только одного: быстрее дойти до нужной двери и, заперев её, скрыться от этих взглядов и назойливого вопроса «Новости есть?». Марине повезло в этот раз: в ординаторской было пусто, к её счастью, все куда-то разбрелись. Плотно закрыв за собой дверь и заварив напиток, она наконец присела и вдохнула аромат кофейных зёрен. Горячая чашка отогрела ладони, а лёгкий дымок, что стремился подняться к потолку, кажется, проник в душу, оставив там немного тепла и сил. Сил, которые очень были ей нужны и которых осталось так мало. Делая глоток за глотком, она пыталась отогнать от себя дурные мысли и в принципе любые мысли. Но получалось очень плохо, даже вкус кофе, обжигающего горло, и тот напоминал о Брагине, ведь они его вместе покупали, а там, стоит только потянуть за нить, и этот клубок памяти завертится. И снова перед глазами та страшная ночь. Снова он на операционном столе, на границе жизни и смерти, и она — по ту сторону. Она, которая смотрит в стекло оперблока и не может ничего предпринять. Она, которая в один миг оказалась бессильной. А потом всё слилось в один бесконечно длинный и безумно трудный день. Чередовались дни и ночи, на улице менялась погода, а у неё (как она привыкла отвечать окружающим) всё без изменений. Реанимация, ординаторская, пара чашек кофе, почти бессонная ночь и хрупкая надежда, что вот сегодня уж точно Брагин очнётся. Люди ждали тепла, которое должна была принести наступившая весна. Марина же ждала, когда она наконец перестанет слышать мерный писк датчиков. Надо же, за все годы в медицине она и не предполагала, что он такой противный. Ждала, когда Брагин придёт в себя. Она уже и речь заготовила, и слова все отрепетировала, правда, высказать их пока было некому. Так необходимое ей одиночество нарушил хлопок двери. Она обернулась, заранее зная, что, кого бы она там ни увидела, рада не будет. К удивлению Марины, опёршись на дверной косяк и глядя на неё во все глаза, стояла Нина, которой вроде как и быть здесь не должно. Нарочинская напряглась, внутри неё всё сжалось в одну точку в ожидании того самого вопроса, и он, конечно же, прозвучал. Прозвучал, словно удары пуль в стену. — Привет, как дела? — спросила Нина. — Всё так же, — автоматически ответила Марина и быстро добавила: — Я на пять минут зашла, кофе нормального захотелось, — она искренне надеялась, что это поможет избежать продолжения разговора. — Ты дома хоть раз была? — Расчёт не сработал, Нина думала иначе. — Была… в среду, — нехотя отчиталась Марина, не понимая, ей-то какая разница? — Ух, а ничего, что сегодня понедельник? — Нина достала из шкафа вешалку и повесила пальто. — Да? — удивилась Марина, разглядывая жидкость в чашке и оценивая, за сколько глотков её можно допить, чтобы сбежать отсюда. А ведь она и впрямь не помнила, какой сегодня день. — Марина! — Нина опустилась на стул напротив и так пристально посмотрела на неё, что ей нехотя тоже пришлось поднять глаза. — Надо отдыхать, тебе нужно поехать домой и поспать, я всё равно останусь на ночь. Нина говорила это, понимая, что Марина не внемлет её словам, но призрачная надежда на то, что подруга её всё ж послушает, оставалась. Она обошла и обняла девушку за плечи, прижав к себе. Хотелось как-то ей помочь, как-то утешить, что-то сказать, но вот только что? Удивительно, в мире столько разных книг на тему, как правильно говорить и действовать в тех или иных ситуациях, целые тома стоят на полках магазинов и пылятся в библиотеках, вот только на деле ничего из этого не работает. Что бы сейчас ни сказала Нина, её слова разобьются о безучастность Марины, как о скалу. — А если это долго продлится? Месяц? Ты что, здесь поселишься? — спросила Нина, решившись. — Ты что такое говоришь! Даже думать не смей! — безучастность сменилась злобой. — Пусти! Марина вырвалась из рук Нины и выбежала прочь, громко хлопнув дверью. Нет, она всё же права, никто из них сейчас не способен её понять. Может, потому, что никто из них не любит Брагина настолько сильно?

***

Мир забавно устроен. В минуты отчаяния и боли, в минуты беды и скорби человеку вовсе не нужно сочувствие и участие, которым окружающие пытаются его одарить. В такие минуты все слова и действия других кажутся нам пылью и бредом. Природой так устроено: в самые тяжёлые моменты жизни человек словно помещается в стеклянный сосуд; он наблюдает за другими будто со стороны, а все их слова искажаются и долетают лишь обрывками фраз. Всё потому, что наша боль — это только наша боль. У неё свой цвет, запах, вкус, радиус поражения и время действия. И всё это участие других — всего навсего плацебо от страшного вируса, ибо его формулу знаешь только ты сам, и только ты сможешь создать вакцину. Свою собственную боль каждый человек должен пережить сам. Пережить, перестрадать, перемолоть, словно через адские жернова, свою душу, сжечь её и позволить ей, подобно Фениксу, восстать из пепла. Человек должен утонуть, нахлебаться воды и, покорно опустившись на дно, уснуть. А пробудившись ото сна, оттолкнуться ногами и всплыть на поверхность, дабы снова вздохнуть полной грудью. Человек должен всё пережить и набраться сил, чтобы разбить стеклянный сосуд и вырваться на свободу, но нужно помнить, что его осколки навсегда останутся в сердце. Этим и занималась Марина, просиживая дни и ночи рядом с мужем. Она пыталась пережить и помочь пережить ему, собирая остатки сил из самых потаённых уголков души. Дверь хлопнула и заставила её встрепенуться как раз тогда, когда она нежно гладила пальцами руку мужа. — Ну, как у нас здесь дела? — Шейман по-хозяйски вошёл внутрь, бросил быстрый взгляд на мониторы и постановил: — Ну, всё в порядке, кома неглубокая, он спит. У нас всё под контролем. — Под контролем? — передёрнуло Марину, а Юрию Михайловичу захотелось отойти назад. Она напоминала сейчас дикую волчицу, готовую в любой момент порвать жертву на куски. Её явно не устраивало происходящее. — Ну да, — наконец мужчина взял себя в руки, — мы скоро встанем и пойдём. — Да ты что? — с издёвкой улыбнулась Нарочинская. — Завтра? — Не... Не знаю, — растерянно пробормотал Шейман. — А когда? Через неделю, через две? У тебя же всё под контролем. — Марин, я не знаю, — он поспешил перебить девушку, пока та не наговорила много лишнего, — я знаю одно: тебе надо поехать домой и поспать. Вот он проснётся, увидит тебя такой, и его хватит кондрашка! А она, кажется, его и не слушала, лишь, склонившись, покрывала руку Брагина поцелуями и (видимо, чтобы успокоить Шеймана) кивнула. — Ну, я пошёл, — удовлетворённый хотя бы таким результатом, мужчина двинулся к выходу. — Подожди, — девушка мгновенно вскочила со стула и преградила ему путь, — а что, если мы ошиблись? Если я зря заставила тебя продолжать операцию? К этому коктейлю из самых разных чувств добавилось ещё и чувство вины. Где-то в глубине души она винила именно себя, ведь если бы она не настояла на продолжении операции, всё могло бы быть иначе. Марина смотрела на своего коллегу и впервые за всё это время искала в его глазах понимание и поддержку. Ей сейчас ни к чему было слушать о том, что мозг — это область непознанного, ей нужно было услышать, что она не виновата. — Я считаю, что нужно будить его. Будить, пока не поздно... — прошептала Марина. — Ни в коем случае, я не согласен! И вообще, давай завтра утром об этом поговорим? А сейчас, если что, я на дежурстве и сплю в смотровой, — после этих слов Шейману всё ж удалось улизнуть, а Марина осталась одна. Снова одна, в своей собственной пыточной камере, где её пытали мерным писком приборов и неизвестностью. — Брагин… — она подошла к мужу и стала гладить его ладонью по щеке и шее, — ну давай уже просыпайся. Затем, сжав ладонь в кулак, стала легонько бить его по плечу. Будто желая разбудить, достучаться. Обратить на себя внимание, чтобы он в сию же секунду очнулся и понял, как ей плохо без него, как он её измучил — но нет, всё было зря. — Просыпайся… — шептала Марина сквозь беспорядочные поцелуи, и непонятно, что в ней сейчас бушевало сильнее: любовь, страх или ненависть.

***

Весна вовсю хозяйничала в Москве. Реки освободились от ледяных оков. Деревья покрылись молодой зелёной листвой, город наполнился запахами сирени, напоминая о том, что День Победы не за горами. Солнце грело всё жарче, дни стали длиннее ночи. Горожане почти избавились от пальто и курток. От недавней зимы и крохотного следа не осталось. Жизнь запустила новый круг для всех, кроме неё. Ибо, когда Олег в последний раз обнимал её, говорил, что любит, на улицах города лежал снег, а сейчас цвёл май, но Брагин так и не открыл глаза. Для Марины ничего не изменилось, пожалуй, кроме того, что предсказание Нины сбылось, и она, практически поселившись в этой маленькой палате, почти перестала выходить из неё, даже кофе пить в родное отделение больше не приходила. Ей были противны и отвратительны все эти лица, на которых без особого труда можно было прочесть то, о чём пока ещё никто не говорил вслух. Ну, это пока, до поры до времени. Все окружающие снисходительно молчали, будто давая ей возможность самой прийти к этой мысли, сродниться с ней, свыкнуться, сжиться. Но вопреки ожиданиям других, Нарочинская выстроила надёжный барьер между собой и подобными мыслями и не позволяла им не то что проникнуть в душу и прижиться в ней, а хотя бы на минуту проникнуть в голову. Вместо этого она взращивала в себе зёрна ненависти к тем, кого вчера считала друзьями, а сегодня принимала за врагов. Казалось бы, у неё давно должны были закончиться силы на эту борьбу, но откуда-то брались новые. Хоть порой чудилось, что кровь в жилах замерла и в лёгкие перестал проникать воздух, она всё равно продолжала идти, напоминая себе, что ничего другого попросту не осталось. Каждый день к вечеру в каждой молекуле её тела накапливалась усталость, дикая усталость. Такая, что терялась способность слышать звуки, различать мрак и свет, вдыхать воздух. Только солнце начинало клониться к закату, как она садилась на стул, брала неподвижную руку в свои ладони и, словно восковая фигура, застывала так до восхода. Потом не стало и усталости. Она больше не накапливалась в ней, как в сосуде, по капле, её просто не стало. Марина жила по инерции, ни о чём не думая, не строя планов. На смену усталости понемногу приходили осознание безвыходности и леденящее душу ожидание конца. Ожидание дня, когда кто-то из тех, за кого Олег стоял бы до последнего, произнесёт те самые слова. Марина почти перестала отходить от мужа, никуда лишний раз не отлучалась. Её душа билась в ней, будто раненый зверь, который всё ещё пытается спасти от кровавой расправы своих детей. Спасти... она отчаянно хотела его спасти, но не знала, как это сделать. На все её мольбы ни Бог, ни чёрт, ни Брагин не реагировали.

***

Едва прошёл День Победы, как беда не заставила себя ждать, и эти слова были произнесены. «Марин, ты же понимаешь. Увы, мы сделали, что смогли» — донеслось до её слуха утром пятнадцатого мая. «Увы, мы сделали, что смогли» — так просто. Хоть Нарочинская и сама неоднократно прибегала к этой фразе, сейчас она казалась ей особенно дикой и немыслимой. И как она смела говорить это в глаза другим людям, и при этом ничего не дёргалось внутри? Сейчас она, так же как её пациенты, смотрела в глаза коллег, ища поддержку, и ничего в них не находила. Пустота. Пустота, будто они не о друге говорят, а об очередном пациенте, которого не спасли. Марина обвела всех присутствующих взглядом. Ну, ладно Куликов, Брагин у него жену увёл, но остальные?.. Им-то он что сделал? — Вы чего? — то ли прохрипела, то ли простонала она. — Это же Брагин, это же наш Брагин, это же мой Олег, вы чего? — Она хаотично щипала себя за руку, видимо, в надежде пробудиться от кошмара. Но ничего не происходило, пробуждение не наставало. — Марин, он уже два месяца в глубокой коме, ну ты ведь наверняка и сама понимаешь, что чуда уже не случится, — Шейман взял роль карателя на себя. Не то чтобы ему очень этого хотелось, но он понимал, что никто другой заговорить не решится. — Марин… Мышцы на её лице дрогнули, губа задрожала, слёзы сильно куснули веки, глаза защипало солью. — В глубокой коме! А не ты ли мне говорил, что всё под контролем, что будить его не нужно?! — с каждым словом Марина повышала голос. Юрий Михайлович молчал, признавая своё поражение. Его виски уже посеребрило инеем, и за свою долгую жизнь он, конечно же, много услышал и узнал о врачебных ошибках, но, пожалуй, впервые видел результат такой ошибки слишком явно. А секунду спустя произошло то, к чему никто готов не был. Нарочинская просто набросилась на него с кулаками и забилась в истерике. Никто ещё ни разу в жизни не видел её такой и не увидит после. Она что-то кричала, хаотично нанося удары, вокруг началась суета; Таню уже было послали за успокоительным, но Марина успокоилась так же внезапно, как и впала в истерику. Она отошла на несколько шагов и ещё раз оглядела всех. Слёзы высохли, как и не бывало, лишь только мелкая дрожь в руках ещё осталась. — А знаете, что? — в голосе девушки читалось презрение. — Брагин бы боролся за каждого из вас, даже если б отказался целый мир. Не месяцы, а годы, если бы понадобилось. Она не знала, достигли ли её слова не только ушей, но и душ, и тронули ли что-нибудь в этих душах. Ей уже было наплевать. Она просто сказала правду.

***

Вбежав в эту маленькую комнатку, Марина сразу ринулась к мужу. Не церемонясь, она схватила его за плечи и с силой затрясла, не боясь повредить провода от приборов, что поддерживали в нём жизнь. — Брагин! Просыпайся, просыпайся, я тебе сказала! Слышишь?! — Но её действия в который раз не дали результата. — Ненавижу! Слышишь? Я тебя ненавижу! — в сердцах закричала она. — Ты не можешь вот так вот взять и оставить меня одну. Гнев сменился отчаянием: Марина просто упала на колени у его кровати и зарыдала. Она плакала долго и безутешно, плечи подрагивали, всхлипы становились всё громче. Казалось, что вот-вот Олег очнётся, опустит свою руку ей на голову и скажет: «Ну чего ты, дурочка, всё же хорошо». Но нет, ничего не происходило, и тогда сквозь приступы рыданий заговорила она. — Я беременна, Брагин… Ещё в день нашей свадьбы узнала. Свадьбы, на которой тебя вообще не было…

***

Это была длинная и тёмная ночь. Возможно, самая страшная в её жизни. Тьма будто проникала в помещение и, если бы не электрические лампы, поглотила бы её целиком. Марина сидела в углу прямо на полу, прижав к себе колени. Она словно пыталась спрятаться от страха и боли, которые этой ночью, казалось, были повсюду. Боль будто сочилась из всех щелей сквозняком, стекала невидимыми каплями со стен, липла жаром к рукам, подкрадывалась к самому горлу, затрудняя выдохи и делая болезненными вдохи. Боль была в воздухе, в каплях пота, что выступили у неё на лбу; с этими каплями она пыталась проникнуть под кожу, а оттуда просочиться в кровь. Боль окутывала её, пытаясь завладеть ею всецело, без остатка. И она не сопротивлялась: видимо, настал тот самый момент, когда закончились последние силы. Марине чудилось, будто бы она лежит на операционном столе, но не спит, а всё видит и чувствует. Чувствует, как холодное лезвие скальпеля касается кожи. Секунда — и тело разрывает мощный поток адской боли, которую нельзя описать словами. Ей бы вырваться или закричать, но тело обездвижено, а голоса нет, ни единого, пусть даже самого слабого звука. И она отчаянно понимает, что никто не придёт её спасти. Марина смиренно всё терпит, а боль становится всё сильнее, ран на теле всё больше, более того, они все щедро засыпаны солью, и кровь в них кипит, словно бурлящая лава. И вот уже вся она — просто один сгусток боли. Она не знала, сколько так просидела, не знала, что будет дальше, а ведь наверняка станет ещё хуже, чем прежде. Она знала одно: если однажды её спросят, как именно люди сходят с ума, она сможет дать однозначный ответ.

***

В столицу скоро придёт утро. Вот-вот небо над Москвой окрасится алым, и покажутся первые лучи солнца. Тысячи горожан разбредутся по своим делам, даже не заметив, что для кого-то сегодня прекратились все буквы и цифры и наступили одни нули. К утру вся боль укладывается в Маринину душу так, как спать укладывается кот, чтобы остаться в ней навечно. Она тихо колет иглой в вену мужу и нажимает на шприц. Она отчётливо видит, как жидкость по капле проникает в кровь, и понимает, что каждая капля — это секунда жизни любимого человека. Последние секунды. Возможно, она не до конца осознавала, что делает и как дальше будет жить, перемалывая в себе это день за днём, но отступать точно не собиралась. Если кому-то и суждено отнять его у неё, то пусть это будет она сама. Даже смерть не заберёт его, не договорившись с ней — не посмеет. Шприц пуст, лекарство ядовитой рекой потекло по венам, впитываясь в молекулы крови. Ещё секунда — и всё будет кончено. Но, быть может, это вовсе не конец? Ведь вселенная всегда стремится к равновесию, и, может, тот, кто умирает, всё ж однажды родится вновь? Медицинские приборы тут же взорвали тишину хаотичным и громким писком, будто спеша сообщить всем, что Склиф отныне осиротел без Брагина, словно ребёнок без своего отца, но Марина отключит их прежде, чем кто-то успеет понять, что произошло, а потом просто ляжет рядом с мужем, целуя ещё тёплые щёки.

***

Их обнаружат ближе к полудню: её — впервые за эти месяцы спокойно спящую и улыбающуюся во сне, и его — уже мёртвого и тоже с улыбкой на губах. Медсестра, что нашла их в то утро, с перепугу наделала много шума, который не стихнет ещё долго, но Марине было уже всё равно. Практически сразу после случившегося она ушла на больничный, плавно перешедший в декретный отпуск. В заключении о смерти напишут, что смерть наступила по ряду причин, и ни слова о лекарстве, что попало в кровь Олега за пять минут до смерти. Ведь все они прекрасно понимали, что это, похоже, единственное, что они могут сделать для Марины, которая отныне не отвечала на звонки и избегала встреч. И коллектив даже не знал, вернётся ли она к ним после декретного отпуска или же покинет эти стены вслед за мужем. Вот только как же Склиф без Брагиных? — Марину вчера видел, гуляла с Олежкой, — сообщил Лазарев, подходя к посту медсестры и оставляя подпись в журнале. — Как ты думаешь, она вернётся? — обернулся он на Куликова, который задумчиво молчал. — Не знаю... — Сергей тоже черканул ручкой. — Скорее всего, должен же хоть кто-то из Брагиных с нами остаться. — До сих пор в голове не укладывается. Как подумаю — волосы дыбом, как она могла? — спросил Костя, но ответа не услышал. До ординаторской они шли молча и каждый думал о чём-то своём. — Я где-то слышал, Кость, — сказал вдруг Куликов, входя в ординаторскую, — что это врага убить легко, а любимого — трудно. Надо сильно любить…

Через год Стивен умирает, в одну минуту, "увы, мы сделали, что смогли". Грейси приезжает его погладить по волосам, уронить на него случайную горсть земли. И тогда вообще прекращаются буквы, цифры, и наступают одни нули. И однажды вся боль укладывается в Грейс, так, как спать укладывается кот. У большой, настоящей жизни, наверно, новый производитель, другой штрих-код. А её состоит из тех, кто не возвращается ни назавтра, ни через год. И небес, работающих На вход. Вера Полозкова©