Орëл, Медведь и Алая Роза

Орёл, Медведь и Алая Роза Пролог Ранним утром, когда лучи рассветного солнца только—только принимались опоясывать землю, словно шёлковые ленты, озолоченные красной пробой, на обширную заросшую террасу поднялись двое. Оба они сходились ростом, габаритами и походкой меж собой, но лица их были совершенно различны, за исключением разве что загара. Первый — с лицом грубым, резким и острым, как битый камень, являлся хозяином террасы и белой виллы, вплотную прижатой вымазанными известью стенами к колючим кустам и виноградным лозам. Он остановился, чуть запнувшись, и окинул взглядом оливковые просторы — земли, простиравшиеся на добрую лигу вокруг поместья, тоже принадлежали ему, он это точно знал, и главное: это было записано не на одной дюжине желтоватых бумажек, выданных ему пару лет назад. Звали этого человека Фредерико Аливьерри, и прямо сейчас он вскинул голову вверх и обратился ко второму, не менее незаурядному мужчине. Второй обладал куда более мягкими чертами лица, испещрённого складками и морщинами, будто бы его лицо было не лицом, а горным хребтом с множеством ущелий и долин. И что больше удивительно, возраст его никак не способствовал такому, ему не было и пятидесяти. Он поднял брови, и лоб его набух, пойдя буграми. — Вольф, — тихо произнёс первый тем мелодичным и отстукивающим акцентом, который так любили и ненавидели на севере. Его собеседник, несмотря на годы местной жизни, больше склонялся ко второму, — ты говоришь мне, что считаешь странным и в некоторой степени недопустимым существование Королевского титула... — И замка тоже, — перебил его второй, но без грубости, с намерением вставить своё высказывание между слов Фредерико, не прерывая. Но тот прервался. Он опустил голову с тёмного неба и глубоко посаженными в угловатые брови, проницательными глазами уставился на Вольфа. Нахмурившись, первый смотрел пристально, оценивая своего приятеля, может, секунду, а может, и две. Тем не менее, приподняв правую руку, рот его заговорил: — Что ж, — начал Фредерико, — я могу понять тебя как рождённого на севере (относительно, конечно же), но в ответ ты не понимаешь меня, рождённого здесь, на своей родине. Королевский титул, как и Королевский замок — это не просто земля и груда камней. Это символ! — повысил он голос, сказав это грандиозно, словно на публику, но быстро стих, вспомнив, что, кроме Вольфа, вокруг не было ни души, а его друг не любил грандиозных речей. — Символ отличия Шварцланда от остальных земель. Ты знаешь, — тут он ткнул приятеля пальцем в грудь, — неспроста наш благословенный император владеет по праву наследия тремя титулами: Король Востока, Запада и Юга. Юг — это я, эта земля, Юг — это ты. Юг — это Шварцланд. Так почему же наш герцог, да благословит Господь его возложенную с Солнца душу, не имеет права претендовать на титул Короля Юга как законный правитель этих земель? И замок... Замок! — вскинул руки вверх Фредерико. — Это дом всех владык Шварцланда с древнейших времён. Так почему же твоё сердце и разум так страстно тянутся к тому, кто восседает на троне в Яренбурге? Внимательно выслушав, Вольф расслабился, и былое напряжение сошло с его крупного лица. Но мгновение мыслей, сбившихся в голове, заставило его задумчиво нахмуриться и уставиться в густой травянистый полог террасы. Зелёная трава, лоснящаяся как длинными, вытянутыми, словно изумрудные лезвия, листьями, так и короткой тёмной щетиной, перемежалась с редкими, совершенно плоскими цветами, не обладающими никаким стеблем. Такие цветы не славятся своей красотой или прелестным духом, их крошечные бледные лепесточки теряются в густом малахитовом массиве, но не будь их, редкий взгляд на дикое поле или речной луг мог быть совершенно другим. — Ты говоришь о древнейших временах, — сказал второй, не поднимая головы, — но что ты можешь о них знать. Я—то мало знаю о них, но ты, Фредо, и подавно меньше. Хельмут Первый отчаянно боролся с Готтшальком за Шварцланд, бывший тогда королевством. Не очень—то похоже на ваш гордый южный дух, раз вы стали местом раздора двух корон, будучи третьей. — Боролся? Он боролся не с Готтшальком, а с Дезитерием. Он боролся за Юг как за сердце Кельбарада, ведь понимал, что, не имея сердца, человек или животное не выживет, так и не выживет страна. Как сердце пылает алым среди мертвенно—бледных лёгких и белоснежных, как младенческие зубы, рёбер, так и Шварцланд пылает среди остальных земель Империи своим, особенным огнём. Вольф не поднял взгляда, но голова его бурлила. Фредерико уверенно стоит на своём, утверждает о самобытности Шварцланда, о неравном положении во всей Империи. И ведь действительно. Никакие земли не обладают титулом королевства, никто так упорно не цепляется за исключительно номинальный показатель независимости. Если Пьер получит титул Короля, он не перестанет от этого быть подчинённым, верным другом и слугой Императора. Вассальная клятва скрепляет их узы на тех бумагах, которые в древности обагряла кровь. «Император не одобрит стремления этого мальчишки. Отец Пьера был слишком умён, чтобы даже подумать о том, что сейчас предпринимает его сын. Но его скверная мать — другое дело. Я уверен: во время зачатия своего сынка она изменяла своему мужу с призраком былой империи», — подумал Вольф, сморщившись от собственных мыслей. — Карл не одобрит это, — смятенно произнёс он. — Плевать на Карла! — величаво, с приподнятой головой выкрикнул Фредо. Его жилистая рука невольно приподнялась, зелёный рукав котты съехал на локоть. В этой позе помещик походил на христиадского оратора, вещавшего на публику свои пламенные речи. — Богу судить меня за такие слова, но помазанник Его не стоит выше моей страны! Хельмут забрал у нас гордость, а Юстинианин забрал у нас свободу. Именно отец Карла возвёл храм подчинения и угнетения, который стоит до сих пор, — сказал Фредо и затих, опустив руку. Недолго продолжалось это затишье, но речь пошла тихо и спокойно, ведь Вольф лишь только усмехнулся с наигранного величия помещика. — Во время моей поездки в Швирреншвайн я некоторое время гостил в доме одного доброго зодчего. Через него я познакомился с интересным придворным нашего прелестного герцога, поскольку зодчий руководил ремонтными работами в замке. Так вот... Этот самый придворный при достаточно долгой и приятной беседе обмолвился мне, что Его Императорское Величество объявил о замене кастеляна Королевского замка, Старого Паоло, на Флоренца ди Арвенна, брата барона Марко ди Арвенна, кандидата от Пьера. — И что с того? — лениво протянул Вольф, ничем не удивившись смене тона собеседника. — Старика меняют на молодую душу, это должно было случиться раньше. — Что с того? — повторил Фредо, чуть усмехнувшись. — Да с того, что все знают, как Старый Паоло цепляется своей костлявой рукой за трость с выбитым гербом фон Дорнов на набалдашнике словно сумасшедший, заставляя белеть костяшки и трещать хрящи своих серых пальцев. Говорят, хруст коленей старика слышно сквозь самые толстые стены. Его верность императору беспрекословна. И теперь, после десятилетий управления кастеляна Паоло, трость из его рук вырвет молодой и более сговорчивый Флоренцо. Это успех, что Карл выбрал именно кандидатуру Пьера. Вольф застыл. Казалось, где—то вдалеке или, наоборот, в глубине мозга приглушённо раздавались мерные старческие шажочки, скребущие по влажному полу, сопровождаемые звонким хрустом костлявых коленей, перетираемых в муку. Слабо кряхтя и держась правой рукой за сгорбленную больную спину, Старый Паоло отбывал свой последний день в должности кастеляна Королевского замка. Вольфганг выбросил из головы мрачную картину и заметил, что нога его упёрлась в красную лакированную ясеневую дверь, рельеф искусной резьбы которой блистал алым под хлынувшим потоком блекло—златых лучей утреннего солнца. Массивное светило, лениво перевалившись через усыпанный ветвящимися пирамидками — кипарисами горизонт, всё продолжало и продолжало пускать всё новые и новые свои драгоценные ленты, по—матерински окутывая землю. Солнце и вправду было сродни матери для всех христиадийцев и христиадиек. В пламенных стенах Солнечного Царства, на небесных лугах и в прекрасных садах покоятся все те, кто вознеслись по решению Страшного суда, по решению слуг Господних в пылающих доспехах и платьях, чьи подолы искрятся и тлеют в безгранной бесконечности Вселенной. Все те, кто вознеслись по Его решению... Фредерико, стоящий рядом с Вольфом, так же упёрся в дверь, ведь во время своей беседы оба приятеля не переставали медленно идти сквозь террасу, от подъёма прямо к высокой белой вилле. Помещик толкнул лакированную дверцу внутрь, и та с тихим скрипом немедленно поддалась. Отворясь, она обнажила путь для света, который янтарною рекою мгновенно заполнил помещение, скрывавшееся было внутри, оказавшееся богато уставленной гостиной (вполне логично, что сами отворившие не удивились такому). Два обмякших кожаных башмака, чьи носы уподобились кинжалам, в такт шагнули внутрь, за ними последовала и вторая пара. Вольф двинулся в центр зала, к роскошному столу, дугой протянувшемуся сквозь всю комнату, описывая гигантскую подкову. Сев на стул, гость откинулся на спинку, сладко потянулся, чуть постанывая, и взглянул на своего приятеля. Тот стоял неподвижно, любуясь гостиной, будто не мог видеть её изо дня в день. — Что даёте к завтраку? — как—то неожиданно развеял тишину Вольф. Ничуть не удивлённый Фредо лениво перевёл взгляд на сидевшего, не удосужась напрячь ни единой мышцы своей тонкой, как у черта, шеи. Глаза его напряглись, противясь своей природе, стремясь совершить оборот вовнутрь, заглянуть в самих себя. Недолго длилась эта битва — природа победила — глаза остановились, взгляд опустился на расслабившегося и странно развесёлого приятеля, наполовину перекрываемого прозрачным орлиным силуэтом носа смотрящего. — Подаём, подаём, — задумчиво промямлил помещик, тихонько причмокивая, — ну, я могу сказать, что припрятал где—то гусиные яйца да кувшинчик вина со вчерашнего дня. Ловко сказав, Фредо посеменил по выскобленному полу сквозь весь зал и забился в угол шёлкового настила. Порывшись, он отпрянул от угла, в правой руке держа доверху набитую гусиными яйцами корзину, а в левой — массивный глиняный кувшин. Яйца размером с добрый кулак всё норовили выпасть, перекатываясь и стуча друг об друга. Божий нектар бился о посуду. Помещик подошёл к краю великанской подковы и высвободил свои руки, поставив ношу на бледно—бежевую скатерть стола. И вот яичный танец сник, стихли винные волны. А Фредо отправился обратно под навес, где уже из другого угла вытащил высокую плетёную корзину и живо в неё залез. Громко, неуклюже звеня и перебирая пальцами, он вытащил из груды драгоценной посуды два глубоких серебряных кубка. Корзина, набитая доверху блестящими тарелками, ложками да ножами, отправилась обратно в угол. Кубки тут же оказались на столе, наполнились алым нектаром и мгновенно опустошились. Яйца чокнулись друг об друга, неуклюже сидя в липких пальцах, скорлупа полетела обратно в корзину. — Ваши гуси несут необыкновенные яйца, — пробормотал Вольф, жуя и плюясь пыльцой желтка. — Ты хоть что—то да подмечаешь хорошего на юге, — заметил Фредерико. Он запил вкрутую сваренное яйцо вином и довольно икнул. — Особенно хороши здешние девицы. Загар молодых крестьянок до страха страстен, — смущённо сказал Вольф, но тут же рассмеялся, не теряя лица, — моя родная деревня была полна страхолюдин, — в конце вставил он и недовольно буркнул. — Я смотрю, ты в Мантерере время не терял? — усмехнулся помещик, оскалившись на одну щёку жёлтым клыком. Но раздосадовался, когда услышал дребезжание в своём кубке. Там, в вине, плескалась чёрной грязью страшная жирная муха и наверняка в пьяном угаре жужжала крыльями, пуская волны. Помещик тихонько прорычал и выплеснул вино в окно. — Чёртовы жучки, — процедил он сквозь зубы, явно расстроенный нежелаемым собутыльником. — Слуги спят? — неожиданно поинтересовался Вольф, вытягивая толстую голову вперёд. — Ещё как спят. Прошлой ночью напились, ушли в деревню с девахами развлекаться. Пришли только под утро. — А что же сенешаль? — не переставал выпячивать голову Вольфганг. — Леонардо в отъезде, — пренебрежительно вякнул Фредо, — говорит, ему надо посетить больную тётку. Ты его у себя не видел? Он должен был купить бумаги в городе. — Нет. Я, честно, не припомню его лица. — Забудь. И не вспоминай, оно тебе не нужно. Я сам багровею, вспоминая его поганую рожу. Он слишком много о себе думает, считает, что в бумагах о владении написано его имя. Но не видать ему бумаг и не видать ему поместья! — сорвался помещик, и лицо его побагровело. Казалось, что закипело вновь налитое вино, истошно пуская пузыри. — Так прогони же его прочь, к тётке, — в обыкновении тихо и спокойно предложил Вольф. — Верно! Верно! Пусть помирает вместе с ней, треклятая семейка, портящая Шварцланд... Но... незачем ему помирать, — в не обыкновении остыв, пролепетал Фредерико и то ли от стыда, то ли от безнадёги опустил голову, — он слишком дорог поместью. Он организовал прочистку колодца, нашёл сговорчивого купца в Мантерере и договорился с ним. Да, языком он чесать умеет. Одним словом, Леонардо — глоток свежего воздуха для хозяйства после загаживания его предыдущим сенешалем. Вольф не ответил — отвечать было нечего. Он лишь сглотнул вина, откусил яйца и уставился в окно. Виноградные лозы зелёными стеблями пронизывали террасу, окутывали дом и заползали в окна. — И здесь бывают плохие люди, — мягко и тихонько, даже для той наступившей тишины, сказал Вольф. Он не отвёл взгляда от окна. — Бывают, — подтвердил помещик. — Пьер среди них? Фредо вздрогнул, услышав в некоторой степени наглый вопрос, коим был слегка возмущён, но не подал виду. — Ты никак не угомонишься, мой дорогой друг. Плохой он. Но для кого? Плох он для Яренбургского престола! — Фредо ткнул пальцем на север, куда—то в сторону славного города Яренбурга, хотя сам помещик имел скупое представление о его нахождении, — но никак не для меня. И не для кого бы то ни было, чьи дома стоят по эту сторону Малых хребтов. — И по вине Пьера эти дома будут сожжены. Карл будет действовать, когда поймёт, что герцог — изменник. — Пьер не изменник! — уже сорвался на молебный крик помещик, широко взмахнув руками, — ты ошибаешься. Он не подрывает власть императора, он лишь претендует на то, чего достоин. Даже не достоин. Он должен, должен обладать титулом по праву Господнему!.. Долго продолжался этот спор, или, вернее будет сказать, монолог. Монолог ни о чём. Фредерико кричал — Вольф молчал. Вольфганг спокойно говорил — Фредо вспыхивал факелом. Но бездумье не овладевало им, слова его были подобны огню, но мудры, понятны и логичны. Подобная дискуссия в формате монолога была давней, интимной традицией двух приятелей. И можно сказать, доставляла некоторое подобие удовольствия. Но всю эту бессмысленную балабольщину, которая могла продолжаться вечно, развеял ветром громкий, тяжёлый стук в дверь. — ...Кто? — громко, высоко протрубил совсем только что споривший помещик. Тощая шея потянула угловатую голову к двери. — Маттео! — прокричал молодой голос за дверью, — Господину Вольфгангу письмо! Фредо покасился на не менее удивлëнного приятеля. Немного погодя, хозяин крикнул двери: — Входи! Повинуясь команде, вторая дверь в залу, ведущая в помещичьи сады, со скрипом отворилась. Заливаемая со спины светом фигура, но чёрная анфасом, вошла в помещение. За ней вошли и златые лучи, сжирая темноту. Фигура, чуть помявшись на длинных, сухопарых ногах двинулась неуклюжим шагом к приятелям. — Маттео, ты должен быть с Леонардо. Что ты здесь забыл? — укоризненно воспросил Фредерико, и в конце добавил, — он вернулся? — тревожно оглянувшись. Фигура глуповато улыбнулась, обнажив ряд кривых сернистых зубов. — Нет, Леонардо в городе, — начал Маттео, высоким, наивным голосишкой, — он послал меня с письмом сюда, говорит, у Вас гостит господин Вольфганг, — он посмотрел раскосыми глазами на толстого гостя. — Ну так давай—же письмо. Живее! — презрительно скомандовал Фредо. Следуя указанию, Маттео достал пальцами—корешками из кожаной поясной сумки сложенный конвертик с медовой восковой печатью и передал его помещику. Выхватив конверт, Фредерико бегло прошëлся по тексту на задней его стороне, удостоверившись тем самым что письмо попало по адресу, сломал об колено печать и передал конвертик Вольфу. Развернув цвета старой кости бумажный лист, Вольфганг старательно вычитывал маленькие слова, пальцы впивались в шершавую желтизну. Изысканные, местами кривые и косые, старательно выписанные гусиным пером буквы длинными петлями извивались по письму, как маленькие бурые змейки. Первая змея, возомнив себя питоном, отчетливо обрамляла начало строки, её строгие края горели гранитом. В других змей, скорее ужей, ужиков, маленькие глазки Вольфа старательно таращились, пытаясь разобрать размазанные словно дëготным мылом линии. Вольфганг побил себя по груди пухлой, мужественной ладонью, ища так нужные ему сейчас очки. Но и без них он постарался, вгляделся и прочитал следующее: "Франциско Вольфгангу Дорогой друг, спешу тебе сообщить что в недавнем времени купил у купца и книгопечатника из Швирреншвайна преинтереснейшие экземпляры печатных "Саг о Гëте" и прочее. Всем сердцем желаю что бы ты поскорее ознакомился с данными текстами. Сам уезжаю по делам в Боронну, но не на долго. По моему отсутствию книги положил в сундук в своём кабинете, ключи возьмёшь у Гвидо. Письмо передаю через Леонардо в связи со спешкой. Храни тебя Господь" Заплывчитые брови Вольфа поднимались выше с каждым прочитанным словом, бугры на лбу вздымались ввысь. Прочтя "Господь", он сложил, скатал письмо в неуклюжий бумажный комок и сунул в подол котты, подобной пасмурному небу. "Как вернусь — сразу в кабинет за книгами" — подумал получивший весть и взглянул на доставившего её юнца. Гонец сучковатой жердью возвышался над приятелями, почесывая свои длинные, нагие руки—ветки. Лëгкий слой бурой дорожной пыли лежал на нём как на земле, тëмные маслянистые пятна пота выступали сквозь льняную, свободную рубаху. — Парень, ты же возвратишься в город? — спросил Вольф. Маттео по детски кивнул. — Я пойду с тобой, — утвердил вопрошавший, махнув указательным пальцем пареньку, — жди меня у ворот. Гонец повторил кивок, но ноги его одубели. Он уставился на Фредо, будто ожидая чего—то. — Иди, иди, — тихо, по отцовски, но с некой строгостью сказал Вольфганг. — Иди! — добавил Фредерико, но мощно, раскатисто, лёгким басом, словно молодой, или наоборот старческий гром. Фредерико приказал и слегка толкнул Маттео в костлявое плечо. Тот ничуть не повёл бровью, губы не расслабились, продолжая давить глупую лыбу, обнажать ряды бобровьих зубов. Но он всё же развернулся и нескладно, по собачьи зашагал к выходу, так, если бы собаки умели ходить на задних лапах. Непомерно узкие шоссы сжимались второю кожею вокруг тонких лодыжечных жил. Хлопнула дверь, Вольфганг глянул на приятеля и тихо хихикнул. Лицо того зачерствело, вздулось, пунцовою краской горели щёки. — И вот это недоразумение Леонардо выбрал себе в слуги, — проснобил помещик, с явным презрением вспоминая сенешаля и его приближённых. — Но ведь он и твой слуга, — украдкой подметил Вольф. — Что в письме? — не обращая внимания на укол, повернулся к приятелю Фредо. — Франциско пишет что уехал в Боронну, на время отъезда писальня на мне, — отвёл очи в сторону гость, с бушующим сомненьем в них, но с памятью о споре в голове. — Франциско из Мантереры? — загорелись глаза Фредерико, прогоняя краску с кремневых щёк, но не дожидаясь ответа он тут же сухо добавил, с потухшими в мгновение глазами, — ясно. — Я вскоре пойду, боюсь ключи от писальни тоже на мне. Помещик взглянул тлеющими глазами на друга, тяжело вздохнул и залпом выпил покоившееся на дне кубка вино. Звякнув серебром о скатерть, он зашагал в тот самый угол под шатром, с корзиной, и достал из этого угла плетеную бутылку, горло чьё обрамляла древесную короной бурая пробка. Фредо молча всунул в руки Вольфа бутыль, внутри которой что—то весело плескалось и они вышли на улицу, в ту дверь, которая только что захлопнулась за юным гонцом. Свет ослепил, обжог, рассвет терял былую пламень. Раскаленный шар рвался к зениту огненную кометой. Фредо медленно, скрепя прошёлся тяжëлым взглядом по пурпурным своим виноградникам, по салатовым своим оливковым рощам и по янтарным своим пшеничным полям. Забор ограждал поместье стеною от блещущих жизнью зарослей. В углу двора, у разваливающихся, но выбеленных халуп, которых слуги помещичьи называли домами своими, стоял Маттео и жадно глотал молоко из глиняного кувшина. Сливочные ручейки стекали с уголков рта. А рядом, умиляясь, сгорбилась старуха, зовущаяся матерью гонца. Маттео допил, вытер рот и крепко обнял мать. Сын попрощался и она нехотя поскребла в хату. И вот три фигуры стояли вместе, лицами обращëнные к воротам. Первая — высоченная, да худая, ребристая, вторая — ниже, сохраняя худобу, третья ровня прежней, но мясистей, пухлее. Высокий и мясистый шагнули вперёд, почти одновременно, будто по команде. — Всё, давай, — послышалось сзади и крупная ладонь с тонкими пальцами мягко легла на плечо Вольфа, тот развернулся. Фредо и Вольфганг обнялись, попрощались и разошлись. "Удачной дороги! " — лишь слышалось бывшему гостю. Маттео шагал рядом с ним, серьëзны были его мысли, согнавшие с лица наивность. Хозяин стоял, опустив руки на забор и смотрел, смотрел как двое шли по пыльной, восковой дороге. Он взглянул на светлеющее небо, набухавшее красками, что—то нескладно шепнул, сплюнул и ушёл в виллу. Глава I Жаждущая Дорога Башмаки мягкою подошвой мерно стучали по петляющей тропе. Каждый шаг поднимал пыль, клубьями кружившуюся в терпком воздухе. Путь предстоял недолгий, миль пять от силы, если не меньше. Но обжигающий зной гудел своею жарой, противился каждому подъёму ноги, визжал, словно цикада, с каждым ее опусканьем. Ходьба стала ритмом, забылась. По краям — бесчисленные, необъятные сады и рощи. А потом поля, поля и поля. Зелена ветвилась на трельяжах, обрамляемая крупными ягодами. Стоял свежий, сладкий запах винограда и местами влажной, дождевой земли. Со временем тропа опустилась в низину, продираясь сквозь высокий, весь в обрывках полыни и голых кустах, овраг. Бледная трава густела на дне, ужимая тропинку. Овраг этот оборвался так резко, словно его выкопали лопатами, и открылась широкая, тележная дорога, кончающаяся где—то вдалеке за зелёным массивом. Вольф встал на полувыходе из оврага и глянул на ослепительно блестящую бутыль. Хрусталем в соломенных переплетениях та болталась на поясе. Вино бродило под жарой пуще прежнего. Вольфганг обжег пальцы о стекло, и тёплое вино обагрило его горло. Он глянул на попутчика. Маттео сидел на полусогнутых ногах, исчадно дыша, глотая ртом горячий воздух. Пламенно—рыжие волосы взмокли. Вольфганг протянул пареньку бутылку, и тот отпил из неё, благодарно кивнув. И они пошли дальше. Стоило сделать шаг, как рощи, до сих пор обильно трепещущие игривой живостью, поредели, обнажив малахитовую скатерть луга. Заиграл мокрый, душный ветерок. Он сокрушительной волной принес летучие кочевья, разрежающие воздух в своей дребезжащей атаке. Путникам приходилось лишь отмахиваться руками и недовольно морщиться при каждом укусе, хоть те и не были столь больны. Солёные, зловонные ручьи тёмными пятнами окрасили одежду. Кожа мерзко слипалась, обливаясь потом. А тёплое, перебродившее вино согревало молящее о свежести нутро. — Юнец, ты же сейчас в служении Леонардо? — сквозь зной пробился низкий голос Вольфа. Тот не глядя кивнул. — Он попросил приставить меня к себе господина Фредерико, — сухо ответил Маттео. — Что ты скажешь о Леонардо? Твой господин нелестно о нём отзывался, — сказал Вольфганг, и его правое ухо закололо. Корявые шепотки пробежали по мочке, забежали в голову и развеялись звонким эхом. Маттео, по ведомой только ему причине, услышав вопрос, уставился на соседа, но в то же мгновение отвернулся. Губы его нехотя разжались, и он заговорил: — Леонардо — хороший человек. Он умён, служанки лестно говорят о нём. Он, — тут гонец почесал подбородок, — просто хороший человек. Он выручил меня, взяв с собой в город. — Тебе нравится город или Леонардо? — задумчиво сказал Вольф. — Мне нравится его компания, — нахмурил брови Маттео, — и в городе, конечно, лучше, чем в поместье. Я помогаю там его тетке, пока он занят работой. — Чем же занимается Леонардо? — Работает с бумагами, — говорил юнец, и голос его вздрагивал при каждом шаге, — я не сведущ в этом. Говорит, что Фредерико, — и Маттео вздрогнул на имени, и непонятно, от шага или нет, — послал его в город по важному делу. Но какому — не сказал. — Работает с бумагами? — задал сам себе вопрос Вольфганг. — Я удивлен, что не видел его. Гонец ничего не сказал и продолжил поднимать носами башмаков бурую пыль. Она изрядно обдала ржавой коркой Вольфа, и теперь он так же, как и Маттео, походил на путника с большой дороги. Да, на дороге ничего не происходило, она омертвела. Ни змеи, вертящей своим хвостом, не проползло, ни зайца, выпрыгивающего из скудной рощицы по левую руку, никого. Лишь мухи кружили над тёмными влажными пятнами, да легионы гнуса мчались за идущими. Мокрая свежесть била в нос из логова летящей дури. Вольфганг забылся в ритме томной ходьбы. Он думал о письме. В Мантерере его ждут собрания саг, самых разных, судя по письму. И что более животрепещуще — печатных. Вольф удивился, кто напечатал такую древность, забытую потомками. Этому герою он был безмерно благодарен. Теперь тучные, испачканные в воске пальцы смогут прикоснуться к этим книгам. Их бездонные обложки, чьи—то руки втерли в них сажу, они пугали его. Обложки сморщились, заставив чёрную кожу потрескаться белыми расселинами. Они взбугрились, и кожа стала чешуею. Трясущиеся ладони провели по закрытым книгам, и те обратились в гладкий обсидиан. Тускнела свеча в их отражении. И оно исказилось, ударили молотки по трубам, те зазвенели колокольчиками, и гротескный крик металла порвал уши. Огонёк свечи заискрил, молотки вдарили по трубам, металл взвыл. Огненный язык вспыхнул, обжигая, и ужасное лицо завыло в пламени в такт металлу. Молоты долбили трубы, те кричали, за ними выло и лицо. Оно выло, отвратно морщась, а трубы выли за ним. Вой забрался в уши, в рот, отчаянно рвался к обезумевшему мозгу. И погас. Белена слетела с глаз, и Вольф увидел играющую ленту реки на горизонте. На берегу ее возвышались серые стены, выше их лишь были угловатые башни с древесными крышами. Выбеленные известью дома с дощатыми перегородками скрывались где—то за стеною. А пред путниками предстали бедные, невысокие домишки с наспех залатанными соломенными крышами и гнилыми балками. Узенькие тропки гуляли среди них, как заблудившиеся дети в лесу меж деревьев. Из одного такого домика, а вернее, из бревенчатого сарая, пристройкою стоящего у жилого дома, валил чёрный дым, непросветный, он уносил с собой едкий сернистый запах, смешанный с чем—то отвратительным и жирным. Этот сарай стоял поодаль остальных домов. От самих стен, от ворот отходила одна широкая дорога, которая дальше самых крайних амбаров и сарайчиков ветвилась коричневым змеиным языком. По одному из кончиков его приближались к городу два путника. Как только вошли они в пределы низенькой застройки, то пригородная жизнь облепила их. Башмаки погрузились в мягкую, хоть и сухую землю, следы скота и людей испещряли дорогу, неглубокие тележные колеи убегали вглубь города. В нос ударила речная свежесть вперемежку с тяжёлым, то ли потом, то ли маслом. Где—то вдалеке послышалась неразборчивая трепля. Вольфганг радостно вздохнул. Его утомило спокойствие и бездействие в поместье, пустые разговоры наскучили. Городская суета Мантереры приходилась ему по душе, он любил эти каменные стены, истоптанные дороги, а ещё больше он любил свою писальню, в которой и проживал. Туда он сейчас стремился. Стремился к непоседливому Гвидо, который наверняка сейчас разгуливал вокруг писальни, важно крутя связку ключей на пальце. Он возьмёт, нет, вырвет ключи из рук этого показушника, а тот наверняка завизжит, будто писальня принадлежит ему самому. Дрожащие ладони отомкнут кабинет Франциско. И книги в чёрном, дорогом переплёте ждут его в сундуке. А Маттео? С Маттео Вольф расстанется у ворот, тот пойдёт к своему черт знает где живущему Леонардо. Вольфа это сейчас не интересовало, но его интересовало другое. Ворота. То самое подобие ворот, которое скорее походило на сильно укреплённую калитку. Что было беспокоиться — Шварцланд земля спокойная, на веку Вольфганга Мантереру никто не брал в осаду, и тем более не брали ее приступом. Не то что на севере. Не суть, — подумал Вольф, — ведь его волновали не враги города, а защитники. Они, несмотря на уже позднее утро, так и не открыли ворота. Путник постучит в маленькую дверцу раз, второй, потом громко крикнет, и из щели на него поглядят два уставших, сонных глаза. Глаза сначала воскликнут: "Вольфганг, здравствуй! Вернулся наконец от Фредерико?", потом с какой—то настороженностью покосятся на Маттео. "Я ручаюсь за этого юнца", — после этих слов глаза пропадут, и маленькая дверца отворится. Вольфганг удивится и даже в некоторой степени возмутится тому, что ворота до сих пор закрыты. Но ведомая его сила не даст сказать ничего больше заспанному стражнику. Доведёт она его до самого того переулка, в который убежит юный Маттео, сверкая своей растрепанной огненной шевелюрой. И дальше — к Гвидо с разбойничьим лицом, и в кабинет. И вот пыльный, словно не убираемый ни разу сундук стоит в углу, а напротив Вольф, тяжело вдыхая пропитанный чернилами воздух. Ворсинки мечутся в золотых лучах, пробивающихся сквозь матовое окно. Они танцуют вальс, метаясь и метаясь, оседая на посеревшей мебели. Мокрые ладони сами тянутся к этой гигантской деревянной шкатулке, вековая пыль будто вздрагивает всей своей массой при прикосновении. Буравчатая крышка сундука, скрипя, отворяется на ржавых петлях. Но они только что были в пыли, но без рыжеватости. Или нет. Казалось, что сундук стареет на глазах. Но эта мысль пронеслась мгновением, ведь заменила ее другая. Стойкая, цеплявшаяся за мозг. Лучи вгрызлись в полумрак, разгоняя тёмные силы. На дне лежали ровной стопкой цвета старой дубовой коры книги. Вольфгангу почему—то захотелось их сразу порвать, а без того бледные листы высушить на солнце. Но он переборол свои странные желания и, мягко обхватив стопку, поставил еë на стол, вскружив танцевавшие ворсинки ещё сильнее. Те как бы откланялись ему, что сильно встревожило Вольфа. Книжная башня блестела обсидиановым зеркалом на фоне пепельной комнаты. И он раскрыл первую, на которой золотою проволокой красовались слова, умеющие читать сложили бы их в "Саги о Гёте".