Связанные

Библиотека стала её убежищем. После того, как она прочитала записи в кабинете — после того, как поняла, что Рубен любил Лауру не как сестру, что его одержимость была тёмной, запретной, и что она сама, Лира, стала живой заменой для мёртвой, — она не могла заставить себя вернуться в спальню. Слишком много воспоминаний. Слишком тяжело было лежать на его простынях, вдыхать запах лаванды, который теперь смешивался с чем-то другим — его холодом, его присутствием. Пёс не возражал. Он лежал у её ног, иногда вздыхал во сне, и это было единственное, что удерживало её в реальности. Она сидела в кресле, прижимая к груди книгу, которую так и не прочитала. Свет за окном был ровным, без теней. Она не заметила, как уснула. Или отключилась. Она проснулась от тишины. Не той, которая была раньше — тягучей, мёртвой, застывшей. Другой. Слишком плотной, как будто воздух загустел и давил на барабанные перепонки. Лира открыла глаза. Всё на своих местах. Пёс лежал у её ног, его дыхание было ровным. Но что-то изменилось. Она встала. Кресло отодвинулось с тихим скрипом. Пёс поднял голову, насторожился. Не зарычал — замер. Лира сделала шаг. И поняла, что стена напротив — не та. Книжный стеллаж, который всегда стоял у окна, исчез. Вместо него — пустой проём, ведущий в коридор, которого она раньше не видела. Не дверь. Не арка. Просто… разрыв. Края его были неровными, как будто кто-то вырвал кусок реальности, не спрашивая разрешения. Он? — мелькнула мысль. Но нет. Она почувствовала. Это не Рувик. В воздухе не было запаха озона, не было той тяжёлой, давящей воли, которая всегда сопровождала его появления. Это было что-то другое. Пустое. Холодное. Лира шагнула в проём. Коридор был узким, с низким потолком. Стены — не каменные, не деревянные, а какие-то… серые, без текстуры. Как будто с них сняли слой — не краску, не штукатурку, а саму память о том, чем они были. Пол скрипел под ногами, но звук был глухим, неживым. Пёс шёл рядом, его шерсть стояла дыбом. В конце коридора висела картина. Не портрет — старая фотография в чёрной рамке. Лира подошла ближе. На снимке была лаборатория. Стекло, металл, столы с инструментами. И люди в белых халатах. А в центре — фигура на каталке. Лицо не было закрыто. Она увидела его сразу — бледное, измождённое, с бинтами, пропитанными чем-то тёмным. Глаза закрыты. Но она узнала бы эти черты где угодно. Рубен. Фотография была старой, выцветшей, края пожелтели. В углу, там, где должна была быть дата, — сплошное серое пятно. Словно кто-то специально стёр число. Год. Месяц. День. Ничего не прочитать. Но Лира почувствовала — это важно. Пальцы коснулись рамки. И в этот момент комната наполнилась звуком. Не шипением, не треском — голосом. Рваным, хриплым, искажённым помехами. «Я чувствовал каждый порезанный нерв…» Лира замерла. «Каждый кусок мяса, который отходил от костей…» Это был его голос. Но не тот, который она слышала в библиотеке. Другой. Пустой. Мёртвый. «Пока меня поглотила абсолютная тьма… Тьма и боль…» Пёс заскулил, прижался к её ноге. «Боль… Удовольствие… Ярость… Экстаз… Всё это сливалось в один всепроницающий шум… И наконец тьма взорвалась тысячей искр… Это место хорошо мне знакомо… Моя тюрьма…» Аудио оборвалось. В тишине остался только треск помех. Лира стояла, не дыша. Её пальцы всё ещё лежали на рамке. А затем, из самого воздуха, из тех самых помех, проступил шёпот. Лауры. — Слышала? — голос был тихим, почти ласковым. — Это он. Тот, кто кричал. Тот, кто просил не выключать свет. По спине Лиры пробежал холод. — А они выключили, — Лаура хрипло усмехнулась. — Сначала тело. Потом разум. Фотография в руках Лиры дрогнула. — Он верил ему. Как ребёнок. А тот уже продавал ключи от лаборатории. — Он не умеет защищать, — прошептала Лаура. — Только держать. Даже то, что мертво. Мир дёрнулся. Коридор задрожал. — Смотри на него, — выдохнула Лаура. — Смотри. Потому что, если выберется… ты ему больше не понадобишься. Лира рванула обратно. Пёс бежал рядом. Как только она переступила порог библиотеки, проём исчез. Стена стала гладкой. Только трещина — тонкая, почти незаметная — пересекала её от пола до потолка. Лира тяжело дышала. Пёс скулил, тыкаясь носом в её ладонь. Она не успела ничего понять. Пространство сломалось снова. Резко, с хлопком, от которого заложило уши. Рувик стоял посреди библиотеки. Он смотрел на трещину. Лицо неподвижно, в глазах — холодное, концентрированное раздражение. Он поднял руку. Трещина задрожала, начала стягиваться… и остановилась. Не заросла. Не исчезла. Рувик опустил руку. Повернулся к ней. — Ты что-то видела. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как мокрая ткань. Лира не могла пошевелиться. Пёс зарычал. Рувик посмотрел на него — коротко, и пёс замолчал. — Что это было? — спросила Лира. — Сбой. — Это ты сделал? — Нет. — Тогда кто? Он не ответил. Подошёл к стене, провёл пальцами по трещине. Крошка посыпалась на пол. — Не сейчас, — сказал он тихо. — Это место не должно было открыться. Лира смотрела на его спину, на узкие плечи, на ожоги, видневшиеся из-под балахона. И вдруг поняла: он не контролирует это. Мир, который он создал, живёт своей жизнью, и в этой жизни есть вещи, которые он не может исправить. — Что на той фотографии? Рувик замер. Обернулся. — Ты видела. — Да. — Лаборатория. День, когда меня вскрыли. — А голос? Это ты. — Плёнка. Они записывали. — Почему это появилось сейчас? — Твой страх. Вытаскивает то, что я похоронил. Лира покачала головой. Медленно. — Нет. Не только страх. Ты сам. Ты хочешь, чтобы я увидела. Он сделал шаг к ней. Пёс зарычал, но Рувик не остановился. — Ты не можешь это контролировать, — сказал он. — Но я тоже. Воздух стал плотнее. Тишина — тяжелее. И в этой тишине пришла она. Не из двери. Не из стены. Из трещины. Сначала — пальцы. Длинные, неестественно тонкие, с когтями, которые скребли по камню. Потом — рука, плечо, лицо. Лаура вытекала из щели, как жидкость из крови и плоти, заполняя библиотеку запахом железа. — Ты всё ещё здесь, — голос Лауры был хриплым, полным ненависти. — Он тебе не сказал… Как они кричали. Как он просил не выключать свет. Лира не отступила. — Он сам мне рассказал, — сказала она тихо. — Мне не нужно, чтобы ты повторяла. Лаура замерла на секунду. Рувик поднял руку. — Замолчи. — Марсело продал его, — прошипела Лаура, но уже слабее. — С первого дня. — Ты не та, кого он ищет, — выдохнула Лаура. — Ему нужен мальчик. Лесли. А ты — просто свет. Пока не поймёт, что свет не греет. Рувик сжал кулак. Лаура взвизгнула и провалилась сквозь пол. Лира выдохнула — и только тогда поняла, что не дышала. — Это правда? — спросила она. Не про Лесли. Про то, что он ищет. Рувик молчал. Пауза затянулась. — Ты не звал их? Это Марсело? — Да. — Коротко, без попытки смягчить. — А ты? Пауза. — Я доверял ему, — сказал он. — Это была ошибка. Лира смотрела на его лицо — бледное, с ожогами, с пластиной в черепе. Она видела его по-другому. Не как монстра. Как человека, который сломался, но всё ещё держится. — Тогда зачем ты меня защищаешь? Он шагнул ближе. — Потому что ты — моя. Она не отвела взгляд. — Это не ответ. — Это единственный, который у меня есть. — И что со мной будет? Он смотрел долго. Как будто не знал. — Ты останешься. Здесь. Или со мной. Я ещё не решил. Лира закрыла глаза. И вдруг — не выдержала. Что-то внутри неё лопнуло. Не тихо — с треском, как перетянутая струна. Она открыла глаза, и они были мокрыми, красными, и в них не было ни гнева, ни страха — только отчаяние, которое она держала внутри так долго, что оно стало частью её. — Я не знаю, где я, — сказала она. Не крикнула. Сказала — тихо, сбивчиво, и голос её дрогнул, разломился на части. — Я не знаю, жива ли я... умерла ли я... схожу ли с ума... Она сглотнула, но ком в горле не проходил. — Ты сказал, что я — твоя... Но ты не знаешь даже, что это значит. Ты не знаешь, кто я. Я не Лаура... Я никогда не буду Лаурой... Я даже не знаю, где я! Последняя фраза вырвалась сдавленным всхлипом, и она прижала ладонь ко рту, будто пытаясь удержать то, что уже нельзя было удержать. Слёзы потекли — не сразу, сначала просто застлали глаза, потом покатились по щекам, горячие, солёные, оставляя мокрые дорожки на бледной коже. Она не кричала. Она плакала. Горько, беззвучно, с редкими, рваными всхлипами, которые вырывались помимо воли. Её плечи тряслись, пальцы вцепились в ткань платья, сжимая её так сильно, что побелели костяшки. — Я не выберусь... — прошептала она, и голос её ломался. — Я никогда не выберусь... Ты держишь меня здесь... потому что я — кукла... которую можно одевать... переодевать... лечить... ломать... Она подняла на него мокрые глаза — покрасневшие, опухшие, полные боли, которая не помещалась в одном взгляде. — А когда я перестану быть похожей на неё... ты выбросишь меня. Или я умру. Или я сойду с ума. А ты... ты ничего не можешь с этим сделать... Она замолчала, всхлипнула, вытерла слёзы тыльной стороной ладони — бесполезно, они всё равно текли, не останавливаясь. — Я хочу домой... — сказала она уже почти шёпотом, сбивчиво, захлёбываясь слезами. — Я боюсь быть твоей... Я боюсь, что останусь здесь навсегда... Я хочу, чтобы это кончилось... Она уронила голову, закрыла лицо руками, и её плечи задрожали сильнее. Она больше не говорила — она просто плакала. Долго. Безнадёжно. Как человек, который сдался, но не перестал чувствовать. Рувик стоял неподвижно. Его лицо ничего не выражало — или она просто перестала видеть сквозь пелену слёз. Но он не ушёл. Он стоял и смотрел на неё, сломленную, мокрую, дрожащую, и не знал, что делать с этим. А потом тишина изменилась. Не снаружи — внутри неё. Что-то сдвинулось там, где она не могла назвать это ни мыслью, ни чувством. Просто — неправильность. Как будто реальность сделала вдох и забыла выдохнуть. Лира замерла, не понимая, что именно её насторожило, но тело уже знало — оно сжалось, приготовилось, хотя разум ещё не успел обработать сигнал. А потом она услышала его. Голос. Тонкий, дрожащий, перебиваемый помехами, но она узнала бы его среди тысячи. — Лира... Лира, пожалуйста... Лесли. Он звал её. Откуда-то из глубины системы, из того места, где реальность сворачивалась в узлы и распадалась на осколки, он звал её по имени. В его голосе был страх — не тот, животный, который она слышала раньше. Другой. Одиночество. Отчаяние человека, который боится, что его оставят. — Лира... я здесь... не уходи... Она пошла на голос. Не ногами — сознанием. Внутри себя. Внутри мира, который не был ничьим. И в этом пространстве, где не было стен, не было пола, не было времени, она двигалась — или её двигали. — Я иду, Лесли... — прошептала она. — Я иду. Она почти видела его. Тонкую фигуру в серой пижаме, светлые волосы, испуганные глаза. Он протягивал к ней руку. — Лира... не уходи... Она шагнула к нему. И в этот момент — когда её пальцы почти коснулись его ладони — она почувствовала, как её собственное тело перестаёт быть её телом. Сердце сбилось с ритма, пропустило удар, потом ещё один. Воздух не вошёл в лёгкие. Сознание дрогнуло, как пламя свечи на сквозняке. И погасло. Она не слышала, как Рувик оказался рядом. Не видела, как его руки схватили её за плечи, как он опустился на колени, увлекая её за собой. Она уже не была в своём теле. — Смотри на меня, — сказал он. Голос был резким, слишком близким. Но она не могла. Взгляд тянуло обратно — туда, где Лесли, где свет, где голос. — Я не могу… — слова развалились на полпути. Её повело. Рувик перехватил её, прижимая к себе, и она повисла на нём, не в силах удержать вес собственного тела. Он опустился на колено, увлекая её за собой, и она оказалась у него на руках — голова упала ему на плечо, дыхание стало поверхностным, частым, почти паническим. «Держись. Не смей уходить». Мысль пришла не к ней. К себе. Сердце Лиры сбилось окончательно — не ритм, а неровные удары, слишком быстрые, слишком слабые. Её имя прозвучало снова, жёстче, ближе, почти у самого уха. Она попыталась сфокусироваться на его голосе, на его руках, на холоде, который вдруг стал не врагом, а единственной реальной точкой. Вцепилась в него инстинктивно — пальцы сжались на ткани, на его руке, на единственном, что оставалось устойчивым. Пёс метался у стены — лай, рычание, скулёж. Он не подходил к ним, но и не отходил от трещины, будто пытался сдержать то, что должно было вырваться. Мысль не держалась — распадалась, как только пыталась за что-то зацепиться. Тело становилось чужим, тяжёлым, непослушным. И в какой-то момент сопротивление просто исчезло. Не потому что она решила — потому что больше не могла. Силы кончились не физические, а те, что держат сознание в теле. Лира обмякла резко, как если бы напряжение отключили, и осталась только пустота. Рувик перехватил её, удерживая теперь не просто положение, а вес. Её голова снова упала ему на плечо. «Останься», — мысль была короткой, почти приказом. — «Ты не уйдёшь. Не сейчас. Не так». Комната продолжала смещаться, но медленнее, с сопротивлением — как будто он тянул её обратно силой, которая не имела названия. Он не говорил, только считал: следил за пульсом — её, и за пульсацией трещины. Они расходились, снова сходились, расходились. Каждый раз — чуть меньше. «Слишком быстро», — прошло у него. «Она не выдержит ещё одного рывка». Мысль тут же распалась — не потому что он не знал, что делать, а потому что делать было нечего. Только держать. — Не сейчас, — сказал он вслух. — Ещё не время. Хватка усилилась. Он не давал ей уйти дальше. Секунда, ещё одна. Трещина дрогнула — не расширилась, просто замерла. Сердце Лиры ударило снова, сильнее — и вдруг совпало. Ритм её и системы. Он почувствовал это сразу — как щелчок, как замок, который закрылся; как будто два механизма, которые молотили впустую, наконец вошли в зацепление. Смещение остановилось. Не полностью — лёгкая вибрация осталась, как дрожь после удара, — но достаточно. Она не провалилась дальше. Лира не сразу это поняла. Сначала вернулось дыхание — рваное, тяжёлое, с хрипом. Потом вес тела, тяжесть, которой не было, пока она висела в пустоте. Потом пол под ногами — холодный, устойчивый, настоящий. Рувик не отпустил; он проверял, держал, следил за её пульсом — он выравнивался, медленно, слишком медленно. Она открыла глаза. Она всё ещё была у него на руках. Лицо мокрое от слёз, грудь тяжело вздымается. Он не отстранился. Просто держал — и ждал, пока она перестанет дрожать. И в этот момент — в ту самую секунду, когда он позволил себе выдохнуть — она пришла. Лаура вырвалась из трещины, из воздуха, из самого пространства — не медленно, не постепенно. Она заполнила комнату, её тело, искажённое, с вывернутыми суставами, встало между ним и Лирой. И она схватила её. — Она моя, — прошептала Лаура. — Ты не можешь держать её вечно. Рувик дёрнулся — но Лаура уже уходила, увлекая за собой бесчувственное тело Лиры. Пёс бросился вперёд, вцепился в руку Лауры, которая всё ещё держала Лиру. Но зубы сомкнулись на пустоте — рука уже уходила, втягивалась обратно в разлом, как змея в нору. Он зарычал, попытался ухватить снова, но его отбросило — не силой, а отсутствием цели. Не за что было держаться. Пол сомкнулся мгновенно. Без звука. Без следа. Как будто ничего не произошло. Комната вернулась в своё состояние — книги, кресло, свет за окном. Всё на местах. Только воздух ещё секунду держал её присутствие — тепло, страх, запах лаванды. А потом исчезло и это. Рувик остался стоять на коленях, глядя на пустой пол. Его руки были вытянуты вперёд, пальцы всё ещё сжимали пустоту — то самое место, где только что были её плечи. На коже остались следы её ногтей — белые полумесяцы, которые уже начинали бледнеть. Система не терпела напоминаний о том, чего не должно было случиться. Он не двигался. Секунда растянулась, как резина, которую тянут в разные стороны, пока она не начинает трещать по краям. Тишина давила на барабанные перепонки, и в этой тишине он слышал собственное дыхание — слишком ровное, слишком контролируемое, как будто он заставлял себя дышать, потому что забыл, как это делается естественно. Пустота была не вокруг — внутри. Там, где только что совпадал ритм, где два сердца бились в унисон, теперь зияло ничто. Не боль — слишком слабое слово. Не страх — он забыл, что это такое. Отсутствие. Как если бы из него вырезали часть, о существовании которой он даже не подозревал, пока она не исчезла. Он медленно опустил руки. Одна легла на пол, на то место, где только что был разлом. Поверхность была гладкой, холодной, идеально ровной. Ни шва, ни трещины. Только его пальцы, дрожащие едва заметно, выдавали, что что-то произошло. — …не туда, — выдохнул он. Тихо, почти беззвучно, как будто говорил не вслух, а самому себе, в ту пустоту, которая теперь пульсировала у него в груди. Пёс заскулил — тонко, протяжно. Подошёл к тому месту, где исчезла Лира, ткнулся носом в пол, провёл по нему языком, будто пытался слизать остатки её присутствия. Потом поднял голову, посмотрел на Рувика. В его жёлтых глазах был только вопрос. Где? Рувик закрыл глаза. На секунду — только на секунду — он позволил себе не контролировать. Не считать. Не искать. Просто почувствовать пустоту. Она была осязаемой. Тёплой. Живой. И от этого ещё более невыносимой. Он открыл глаза. В них не было ни холода, ни пустоты. Только расчёт. Только холодная, выверенная решимость. — Найди её, — сказал он. Голос снова стал ровным. Но теперь эта ровность была через усилие — через сжатые челюсти, через контроль, который стоил ему почти физической боли. Пёс сорвался с места, не дожидаясь повторения. Его когти застучали по паркету, удаляясь, затихая, теряясь в глубине коридора. Рувик задержался на секунду, глядя на пустой пол. Запомнил это место. Запомнил угол, под которым падал свет. Запомнил, как она вцепилась в его рукав. И исчез. Не хлопок — растворение. Он ушёл в глубину системы, в её пульсирующее ядро, туда, где слои реальности наползали друг на друга, где она могла быть. Оставив после себя только запах озона — и тишину, которая была слишком плотной, чтобы быть просто отсутствием звука.