Главное — сильно любить

Ещё никогда… Ещё никогда ей не приходилась быть по другую сторону операционного блока. Нет, она, конечно, ходила этими коридорами сотню раз, на бегу невольно заглядывая сквозь отрытые жалюзи в операционную, но никогда блистательный хирург, дочь мировой знаменитости не была в роли тех, кто рыдал у дверей реанимации. Ещё никогда… Марина ходила по коридору, даже не подбирая подол белого платья, которое вот-вот могло стать серым от копоти и дыма, что оставил после себя этот проклятый взрыв. Белое платье. Подвенечный наряд. Но если там, по ту сторону дверей, что-то пойдёт не так (ведь хирурги — не Боги) — ему впору будет стать погребальным саваном. Уже не зная, сколько прошла километров, вот так измеряя шагами хорошо знакомый коридор, она была не в силах хотя бы на секунду остановиться: видимо, профессиональная привычка — хирург во время операции не имеет права на промедление, остановка будет означать одно — смерть. И Марина делала следующий шаг. В помещении не холодно, на плечи всё ещё наброшено пальто, но рук она почти не чувствовала, время от времени потирая холодные пальцы. Правда, сейчас она не чувствовала ничего, совсем ничего. Голова начинала болеть всё сильнее, отдавая ударом в висках, но в какой-то момент ей, до этого момента неверующей ни во что, кроме собственных сил, начало казаться, что эти удары — пульс Олега, а значит, можно и потерпеть: главное, чтобы он жил. Ноги — словно ватные, и с каждым шагом новоиспечённая Брагина прижималась к стене всё ближе, чтобы не рухнуть замертво посреди коридора, сознание спуталось, она с трудом разбирала звуки, точно уши были заложены толстым слоем ваты. На щеке — засохшая кровь мужа, а взгляд лихорадочно искал что-то или кого-то в толпе. Искал спасения. В здании было полно народа: впрочем, в легендарном «Склифе» редко бывает тихо — даже по ночам. Что поделать, смерть и катастрофы времени суток не выбирают. Сотрудники МЧС разбирались с последствиями взрыва, младший медперсонал, как всегда, суетился, в приёмной снова толпились родственники: прибывающие в неведении, они «рвали на части» девушку на посту, желая немедленно получить всю информацию о близких, попавших в беду. В дверях показались силуэты гостей, что прибыли вслед за ней с несостоявшейся свадьбы. А там, в операционной, лучшие врачи пытались вернуть к жизни лучшего из лучших, того, кому покорилась сильная женщина. Толпа ни на йоту не стала меньше, а за быстрыми передвижениями мимо проходящих людей Марина уследить была уже не в силах: сознание затуманилось ещё сильнее, а реакция стала совсем заторможенной, но она снова и снова пыталась отыскать что-то глазами, полными слёз, в этой безликой сумасшедшей толпе. Так вот, что они все ищут. Женщина оперировала людей уже более десяти лет: за это время она видела сотни, а то и тысячи тех, кто вот так же, как она сейчас, стоял в коридоре, надрывно окликая каждого встречного в надежде хоть что-то выяснить о судьбе родного человека; тех, кто на коленях рыдал у дверей реанимации и в истерике колотил по дверям, умоляя пустить внутрь. Однако Марина, женщина с железным характером, всегда была непреклонна и не позволяла родным переступать порог реанимации, искренне не понимая всех этих волнений. К чему рыдать, если эти слёзы вряд ли повлияют на ход операции? А когда всё закончится, то к ним обязательно выйдут и поговорят. Так зачем эта трата нервов? Цинично? Вовсе нет, просто врачи — особая каста людей: они совсем иначе относятся к жизни и смерти. Им, к сожалению, нередко приходится терять тех, кто оказался перед ними на операционном столе, и со временем врач словно создаёт панцирь вокруг себя, который не позволяет ему быть излишне эмоциональным и не даёт воспринимать каждую гибель, как личную трагедию. Иначе однажды может наступить момент, когда он просто не сможет взять в руки скальпель. Врачи — далеко не циники, но их задача — сделать всё, чтобы спасти человеческую жизнь, и эмоции в данном случае могут сослужить плохую службу: сознание должно быть трезвым. Нет, конечно, первое время вместе с пациентом умирает частица тебя самого, возможно, кто-то в такой момент всерьёз может задуматься сменить белый халат на место за прилавком в цветочном магазине где-нибудь на Арбате. Но проходит время, и в самом деле: словно появляется защитная оболочка. Смерть больного по-прежнему тяжела, но уже не катастрофа, в глаза родным погибшего смотреть всё проще, несвязная речь, которой ты пытался выразить самые искренние соболезнования, заменятся на стандартное: «Мне очень жаль, мы сделали всё, что смогли». Но это не значит, что они не переживают где-то внутри себя, просто прямо сейчас их ждут другие люди, которым нужна помощь, а значит — ум должен быть трезвым. Ум должен быть трезвым. Наверное, именно поэтому родственников лучше не оперировать: когда умирает близкий человек, хладнокровие сохранить невозможно. Да и в самом деле, что бы она делала сейчас там? Скорее всего, стояла бы у изголовья любимого и, роняя слёзы, умоляла не оставлять её, тем самым только мешая работе коллег. Так какой от неё сейчас толк? Двери реанимации закрылись, а она, женщина с железными нервами, осталась стоять. Стоять и ждать, не отходя от этой двери, не зная и не видя, что происходит с любимым. Теперь Марина понимала всех этих людей, сутками томящихся в приёмной. Как оказалось, в операционной проще: там ты всё видишь своими глазами, всё контролируешь и можешь хоть примерно предугадать исход событий. Там ты — хирург, помощник Бога, и даже время течёт по-другому. А сейчас время для неё невыносимо тянулось, на Бога оставалось лишь уповать, и даже то, что она могла подойти и, раздвинув жалюзи, увидеть всё, что делают за ней другие, не спасало ситуацию. Тогда она осознала, что ищут все те, кто останавливает каждого, кого они встретили на пути. Они ищут спасения — от одиночества и страха за жизнь родных. Они ждут, что человек, проходящий мимо, остановится и просто скажет: «Всё будет хорошо».

***

Марина, в очередной раз раздвинув онемевшими пальцами жалюзи, заглянула в операционную. Она, атеистка, верящая только в свои силы, не сразу заметила, как губы зашептали слова молитв, которые она никогда не заучивала наизусть. Да, видно, в самые трудные моменты нашей жизни, когда от страха и усталости немеет почти всё тело, когда физическая оболочка уже не способна помочь, душа, в поисках сил и поддержки, обращается к Богу, стирая все границы каких-либо религиозных убеждений. Пытаясь внимательно уследить за всеми манипуляциями коллег, Марина не сразу почувствовала совсем близко чьё-то дыхание. Вот, казалось бы, и пришла та поддержка, которую она упорно искала в толпе. В полной уверенности, что за её спиной стоит Нина, которая сейчас в очередной раз будет предлагать успокоительного или пойти умыться, чтобы смыть с лица кровь, женщина обернулась. Обернулась и, бросив на подошедшего к ней Куликова взгляд, полный презрения, отступила на шаг: ей очень нужен был сейчас кто-то рядом, но видеть Сергея Марине хотелось меньше всего: сейчас в её глазах он был предателем и подонком. При всей своей принципиальности и некоторой чёрствости, Брагина ни разу в жизни не нарушила одного святого правила: врач должен оставаться врачом в любой ситуации. Ей бы никогда не пришло голову использовать свои профессиональные навыки в попытке свести личные счёты с тем, кто лежит на операционном столе, но у провинциального травматолога другие взгляды на жизнь. Видимо, Сергей, даже сумев подружиться с Олегом, где-то в глубине души так и не смог простить ему романа с Ларисой, а, возможно, и её смерти: ведь именно Брагин был с ней, когда перестало биться её сердце. Не простил, поэтому при первой же возможности просто вышел прочь из операционной, оставив всё на волю Господа и других докторов, хоть и прекрасно понимал, что при таких травмах помощь травматолога может очень пригодиться. Марине меньше всего хотелось разбираться в мотивах низкого поступка Куликова, копаясь в глубинах его души: она смертельно устала, да и неважно это, ведь сейчас главное, чтобы Олег жил, а Куликову она отомстит потом. — Как думаешь, Марина Владимировна, — избавив женщину от необходимости разгадывать шарады, Сергей заговорил первым, — есть что-нибудь «там»? Сказав это, мужчина кивнул головой куда-то вверх, ожидая услышать хоть какой-то ответ на вопрос, но Марина на философские беседы в кругу друзей была совсем не настроена, а в её взгляде к презрению добавилась ненависть в самом страшном её проявлении — ненависть любящей женщины. — А представь, если сейчас, где-то там, где даже нам, хирургам, не достать, соединятся две любящие души? А мы так и останемся здесь с тобой стоять. Марина никогда не была глупой и с первого раза прекрасно поняла, что Куликов имеет ввиду, но ничего не ответила: сил просто не было, да и весь этот разговор, который был явно не к месту, ей опротивел до тошноты. Так и не нарушив молчания, женщина ушла к противоположной стене. Впрочем, не признать, что Сергей в чём-то прав, Марина не может. Олег ещё долго любил Ларису после её смерти, и даже когда она появилась в его жизни, память и всё ещё жившие в душе чувства не отпускали его: женщина будто чувствовала незримое присутствие Куликовой, да и фотографии женщины, стоящие в его квартире на самом видном месте, не заметить было нельзя при всём желании. Марина вздрогнула и вновь поёжилась. Ну почему ей так холодно? Мурашки пробежали по телу, а память унесла её в прошлое. На щеке горел след от удара, но она чувствовала только его сильные руки на талии и в волосах. — Останься, — шёпот на ухо. И пусть именно эту фразу она мечтала услышать больше всего на свете, Марина отстранилась и задала, пожалуй, стандартный вопрос: — Зачем? — ей нужно было бы собрать волю в кулак и просто уйти, но, продолжая гладить его пальцем по щеке, она упорно искала ответ в его глазах: что поделать, сильные женщины не сдаются. А не получив ответа, она ответит сама, — ты же меня не любишь. На секунду повисло молчание, а потом Марина решилась. Решилась сказать то, о чём молчала всё это время, вывернув душу наизнанку, а внутри плескалась невыносимая боль. — Ты вообще никого не любишь, Брагин. Ну, кроме этой своей Ларисы Куликовой. Олег ничего не ответил, с силой зажав ей рот ладонью: Марина попала в точку, сказала правду, отрицать которую было бы глупо, а признавать — больно. Он просто хотел, чтобы сейчас она осталась. Его ладонь была плотно прижата к её губам, но это не мешало вырываться откуда-то из глубины подсознания приглушённым стонам, и вот — дублёнка уже летит вниз, куда-то под ноги, а её руки крепко обвили его шею. Она, конечно, останется.

***

«Ты вообще никого не любишь, Брагин. Ну, кроме этой своей Ларисы Куликовой», — слышалось ей снова и снова. В какой-то момент уставший от морального прессинга и измотанный физической усталостью мозг не справился с нагрузкой и просто-напросто отключился. Прислонив голову к стене, Марина провалилась в неглубокий сон и так же, как наяву, оказалась в этом самом коридоре. Длинный коридор. Странно, но всюду темно, и лишь где-то там, далеко, мерцает яркий свет. Всё то же белое платье, на плечи наброшено пальто. Она куда-то шла, сама не зная, куда ей нужно прийти, просто интуитивно делала каждый следующий шаг. Вот поворот, и Брагина остановилась, как вкопанная, не в силах пошевелиться. Прямо перед собой, на расстоянии примерно пяти шагов, она отчётливо увидела ту самую женщину с фотографии. Одними губами Марина ошарашено произнесла её имя. Но как такое возможно? Ларисы ведь уже нет в живых. Но то, что произошло дальше, отвлекло её от этой мысли. Рядом с ней она вдруг увидела своего мужа: ни слова не говоря, Олег, улыбаясь, с трепетом взял женщину за руку, и они всё в той же тишине начали отдаляться куда-то в темноту, уходя в противоположную сторону коридора. Марина ничего не понимала, но почувствовала кожей, что ещё шаг — и он переступит невидимую черту, и она потеряет мужа навсегда. — Олег! — надрывно закричала женщина, срывая голос, а из глаз начали капать слёзы. — Не уходи! Её крик не остался незамеченным: муж обернулся, и она прочитала во взгляде последнее, что он успел сказать: «Не плачь, я тебя так люблю». Марина очнулась, как от удара, а в следующую секунду несвойственную для «Склифа» тишину, словно выстрелом, разрушила фраза анестезиолога: — Асистолия, все от стола! Она вряд ли могла это расслышать: слишком большое было расстояние, да и уши всё ещё заложены, но сердце больно кольнуло, а на грудь опустили тяжёлый камень — дышать стало невыносимо. Словно ошпаренная, Марина в один шаг вновь оказалась у окна операционной и… Нет! Все мониторы выровняли свои линии, остановив отсчёт ударов пульса. Первый разряд… …И ничего: мониторы не изменили показаний. Самое страшное, что сейчас это уже не сон: так неужели ей суждено остаться вдовой в день своей свадьбы? Нет! Ну это же бред! Но на экране монитора по-прежнему «ноль», сердце не бьётся. Нет, в операционной всё в разы проще, а здесь она стояла, сжимая кулаки, и не знала, сможет ли сама прожить ещё хотя бы минуту. По щекам размазалась тушь, кровь засохла, но ей — всё равно. Главное, чтобы он жил. Разряд… Без изменений… В следующее мгновение сквозь пелену слёз она увидела нечёткий силуэт Ларисы, что неизвестно откуда возник у изголовья мужа. Но что это? Сон? Бред? Или просто психика не выдержала напряжения, и она начала сходить с ума? Это просто конец. Всё… Но сильная женщина, собрав по крупицам остатки своих сил, понимала, что не может его отпустить, не имеет права: сама себе этого не простит, она слишком любит. — Олег! — закричала Марина, со всей силы стукнув ладонью о стекло: звук заполнил пространство и на секунду отвлёк Павлову. Она интуитивно обернулась и подмигнула, пытаясь хоть немного её успокоить, хотя сама понимала, что надежды нет. — Олег! Я люблю тебя, слышишь?! — закричала что есть мочи и, ощутив першение в осипшем горле, упала на колени совершенно без сил. Она сделала всё, что могла. Падая на пол, Марина успела заметить, что мониторы вновь ожили, и «ноль» сменился на другие числа. Он жив. Значит, он её услышал, значит, любовь взаимна: не уйдя с Ларисой, Олег остался с ней. Так, может, где-то там, за невидимой чертой, души, отделившись от тела, всё же продолжают нас слышать? И может, любовь тех, кто остался по ту сторону, способна вернуть их на землю? Главное — сильно любить…