Дашка

Марина вышла из палаты и медленно зашагала по больничному коридору. Сколько километров за свою жизнь она прошла в лабиринтах больничных стен — ей неизвестно, да и вряд ли кто-то возьмётся это выяснять. Но именно сейчас её жизнь напоминала круги ада, причём это был её собственный — десятый круг. Если бы Нарочинской предложили выбор, она бы с радостью выбрала девять других, обрекая себя на любые другие муки, лишь бы только не переживать всё это. Марина прислонилась лбом к холодному оконному стеклу; казалось, холод проник в душу и немного остудил адское пламя, в котором уже год непрерывно горела её душа, и, кажется, этот огонь уже никогда не погаснет. Она подняла глаза и посмотрела в окно. Над городом висели тяжёлые серые тучи. Казалось, они вот-вот разойдутся по швам и низвергнут на землю кару небесную, но вместо этого на чёрный асфальт падал снег. Мокрый, противный снег. Снег падал и тут же таял, не оставляя после себя почти никаких следов. Даже он и тот не желал оставаться на этой грешной земле. Декабрь едва начался, а город уже захватила праздничная лихорадка. Люди тащили домой ёлки, вешали гирлянды на окна, покупали мандарины, составляли списки подарков. Марина же совершенно не ощущала новогоднего настроения, впрочем, она не ощущала даже вкуса жизни. Эта больница стала её заточением: тюрьмой, казематом, склепом. Эти больничные коридоры стали лабиринтом, из которого ей уже не выбраться. Она жила по инерции: ходила, говорила, что-то делала в ожидании дня, когда кто-то невидимый сильной рукой отключит внутри неё жизнеобеспечение, и она наконец погрузится в вечную мглу. Марина ненавидела всё это до дрожи, до зубного скрежета, до рвоты. Ненавидела этих людей в белых халатах, ненавидела этот искусственный свет белых ламп на потолке, эти стены, эти коридоры, эти звуки и эти запахи. Но больше всего она ненавидела себя. Она ненавидела себя за то, что на ней был такой же белый халат, как и на всех тех, кто, не смотря ей в глаза, разводил руками, расписываясь в своём бессилии и смертном приговоре для человека, дороже которого для Марины не было никого на земле. Нарочинская села на стул, на неудобный железный стул, такой же, каких полно в коридорах родного «Склифа», в который она вряд ли захочет вернуться. Вряд ли она ещё когда-нибудь соберётся надеть этот чёртов белый халат: для неё он навсегда останется погребальным саваном, вряд ли соберётся взять в руки скальпель, вряд ли она останется врачом. Вряд ли она останется жить. Присаживаясь, она похлопала себя по карманам халата и, вытащив пачку сигарет, чиркнула зажигалкой. Когда-то они с Брагиным решили бросить, но сейчас всё, что было раньше, не имело для неё никого значения, и она лишь делала затяжку за затяжкой. Толстая тётенька в таком же белом халате неподалёку елозила мокрой шваброй по полу и то и дело косилась на Марину, выпускающую очередную струю дыма меж разомкнутых губ. Видно, тётенька всё раздумывала, стоит ли подойти и сделать Марине замечание, но, поохав немного, подхватила железное ведро и устремилась прочь; она видела, как люди в этих стенах сходили с ума — пусть себе курит, раз ей так легче. Легче и вправду становилось, но совсем немного. Горький дым, проникая в лёгкие, словно залечивал саднящие в душе раны, но анестезия длилась совсем недолго. Стоило ей докурить сигарету, как боль возвращалась с новой силой. Глядя сквозь дымку на жёлтые стены, Марина всё пыталась понять, почему Господь написал для неё именно этот сценарий. Почему всё вышло именно так? Дочь профессора Нарочинского, имя которого по сей день на слуху, которого уважают и восхваляют; сама успешный врач, работавшая за рубежом, сделавшая уникальную для России операцию; заведующая отделением нейрохирургии в «Склифе»; жена Брагина. Брагина, которого считают местной знаменитостью, Брагина, за которого благодарные пациенты возносят молитвы. А сколько они с Брагиным сотворили чудес. Ставили на ноги безнадёжных, вытаскивали с того света тех, у кого уже был билет до неба в один конец. Отчаянно и до последнего боролись за каждую жизнь, вверенную им Богом. И всё для чего? Чтобы однажды не спасти от смерти родную дочь? Нет, она всё ж ненавидела себя, тот халат, что на её плечах, и свою абсолютную беспомощность.

***

Всё начиналось как в красивых сказках и любовных мелодрамах. Они с Брагиным смогли преодолеть всё, разрушить все стены, уничтожить все недомолвки. Они окончательно поверили друг другу, и судьба наградила их за это рождением маленькой принцессы. Марина никогда не забудет тот миг, когда на глазах Олега выступили слёзы, стоило ему впервые взять Дашку на руки. А она ведь когда-то боялась, что Брагин будет любить свою старшую дочку сильнее. Боже, какая дура. Вот они выписались из роддома, и на красиво украшенной машине радостные укатили в светлое будущее. Они достаточно прошли, достаточно потеряли и достаточно настрадались, чтобы наконец поверить в своё «долго и счастливо». Дашка росла и наполняла смыслом каждую минуту жизни родителей. Она была похожа на Марину: такая же улыбка и огромные глаза, вечно распахнутые от удивления. Девочка искренне, как умеют только дети, ежеминутно удивлялась этому необъятному миру. Её радовали капли дождя, хлопья снега, бабочка, севшая на цветок, и пролетевшая мимо птица. — Дашка-глаза-нараспашку! — приговаривал Брагин, видя, как дочка застыла с улыбкой, в очередной раз заметив что-то воистину чудное. Дашка любила мороженое, конфеты, карусели, Новый год и нарядные платья. Дашка любила родителей и очень гордилась ими, мечтала тоже стать врачом, как мама с папой. Любимой игрушкой девочки был набор доктора, и Марина даже сшила ей медицинский халат и колпак — каждого, кто переступал порог квартиры Брагиных, она тут же принималась лечить. — Настоящая Брагина! — ворчал себе под нос Куликов, когда Дашка в очередной раз приказала ему открыть рот пошире. Дашка хотела повзрослеть и вылечить всех людей от всех в мире болезней. Она была словно кукла: с белыми кудрями, румянцем на щеках, одетая в красивое платье, с бантом на поясе, и, конечно, она всегда улыбалась. Дашка любила жизнь и любила весь мир, не представляя, что он полон враждебности и в нём день ото дня становится всё больше зла. Кажется, о том, насколько жесток этот мир, забыли даже родители Даши. Каждый день они сталкивались со смертью снова и снова, видели, как близкие люди предают друг друга и забывают о своих родных. Но, несмотря на это, мир больше не был таким страшным и погрязшим во мраке. Миром Марины и Олега отныне стала Дашка, а она всегда улыбалась, делая светлым самый хмурый день. Каждую свободную минуту Брагины старались проводить вместе, болтали за ужином, и Дашка снова жаловалась, что Вовка в саду её обижает, а Олег в очередной раз обещал пойти разобраться и сделать негоднику клизму. Вечера проводили за просмотром комедии и поеданием попкорна, который, конечно, вреден, но иногда можно. Каждое лето они выбирались к морю. — Море!!! — шагая по каменной дорожке к пляжу, закричала Дашка, едва различая небо, сливающееся с бирюзовой водой. Девочка сбросила шлёпки и босая побежала по горячему песку прямо к воде. — Даша! Подожди, не беги к воде! — крикнула Марина, бросаясь следом. С рождением Даши Брагины решили, что вот, наконец настал и их черёд жить долго и счастливо. И они жили счастливо, но недолго.

***

Брагины только вернулись из очередной поездки к морю. Отдохнувшие и загорелые, пополнили запас витаминов с помощью фруктов. После семейного завтрака им предстоял семейный поход по магазинам: Дашку пора было собирать в первый класс. А пока девочка охотно делилась с родителями планами на жизнь. — В школе я буду получать одни пятёрки! Стану доктором, как вы, — она положила в рот ещё одну ложку овсянки, — и выйду замуж за Пашку, ну, сына тёти Нины, — на всякий случай уточнила девочка. Услышав эту ценную информацию, Олег поперхнулся очередным глотком кофе. Марина, сидевшая рядом, заботливо постучала ему по спине; она приложила массу усилий, чтобы сохранить серьёзное выражение лица и не засмеяться. — Дочь, — Брагин поднял брови, — что тебе папа сделал плохого, что ты хочешь Неклюдова в родственники мне записать?

***

День был прекрасным: тёплым и солнечным, казалось, что лето в самом разгаре, но листья, упавшие на землю, напоминали: сентябрь не за горами. Брагины ходили по магазинам. Даже Олег получал удовольствие от женского шопинга, он не причитал и не просился домой. Просто любовался красавицей-дочкой, которая крутилась перед зеркалом, улыбаясь своему отражению. С блеском в глазах выбирала рюкзак и пинал. Когда все покупки были сделаны, семья расположилась в летнем кафе неподалёку от торгового центра, решив побаловаться мороженым. Дашка, как всегда, попросила фисташковое. Брагины наслаждались моментом, глядя, как на суетный мегаполис потихоньку спускается душный августовский вечер. Они и не предполагали, что это последний счастливый вечер в их жизни.

***

— Мы детей не принимаем! — взялась орать Нина, перегнувшись через стойку регистратуры, но в следующий момент крик просто застрял у женщины в горле. — Да знаю я, Нин, — стал оправдываться молодой парень, который когда-то работал с Олегом в одной бригаде скорой, — просто это по ходу Брагина дочка. Но Нина уже и без того узнала всеми любимую Дашку, которая сейчас бледная без чувств лежала на каталке. — Марин! — не своим голосом закричала Нина, барабаня ладонью по стойке регистратуры. Через несколько секунд женщина сообразила, что её действия не дадут никакого результата, и рывком бросилась к телефону. — Марин, тут Дашку привезли… — только и успела проговорить Нина, а после отняла трубку от уха и зажала её в руках. Марина и Олег прибежали в холл почти одновременно, видимо, по дороге из одного отделения в другое Нарочинская позвонила мужу. — Дашка! — Марина первой подбежала к дочери. Лицо её вмиг побледнело, кажется, за все эти годы она впервые видела смерть так близко. Посмотрев на девочку, она тут же перевела взгляд на санитаров скорой: — Что случилось?! — Воспитательница сказала, что они с каким-то мальчиком катались на горке, а потом Даша упала и потеряла сознание. — Боже! — вскрикнула Марина, кажется, сама готовая упасть в обморок. Руки женщины похолодели, ноги стали ватными. На несколько секунд Брагин растерялся, не зная, кого ему спасать: жену или дочку, но через мгновение мужчина всё-таки смог взять себя в руки. — Марина, успокойся, ничего страшного не случилось, — обратился он к жене и тут же скомандовал санитарам: — Давайте в противошоковый! Нина проводила их взглядом. Она держалась за сердце, думая, что хоть так сможет его усмирить, но то бешено колотилось и рвалось из груди. Что-то подсказывало ей, что под крышей этого здания уже никогда не воцарится покой. Сначала смерть Ларисы, потом Брагин дважды едва не простился с жизнью, затем Салам и она сама, теперь вот Дашка, которую очень любят все без исключения. Нина чувствовала приближение новой беды: она уже подкралась на цыпочках и дышит в затылок, это дыхание ни с чем не спутать, это дыхание смерти. Несмотря на проходящих мимо людей, женщина не сдерживала слёз, которые непонятно откуда взялись. День едва начался — спокойная жизнь закончилась.

***

Интуиция Нину не подвела, тот день ничего хорошего не принёс. Из «Склифа» ушёл покой и, кажется, теперь навсегда. Брагины будто были сердцем этих стен, так о каком покое может идти речь, если сердце болит? Спустя две недели после того, как Даша попала в больницу, Брагины услышали диагноз, который сами диагностировали у других, с которым сталкивались не раз и который им даже удавалось победить. Именно триумфальная победа над этим недугом у одной из пациенток и сделала Марину заведующей отделением нейрохирургии. Однако если они с Олегом пытались дать надежду даже самым безнадёжным, то им просто бросили в лицо приговором: «У Даши рак». И закрутились адские жернова. И стали перемалывать их души по крупицам. Сначала и Олегу, и Марине казалось, что они смогут с этим справиться. Смогут найти выход, раз уж они сумели спасти женщину, которая хотела посадить Брагина за решётку, так неужели не помогут родной дочке? Но время работало против них: оно будто таяло, а вместе с ним таяла и надежда спасти Дашку. Марина буквально начала сходить с ума. Она то и дело заходилась истерическим криком. — Я столько людей спасла! Мы с тобой одному мотоциклисту даже голову и ту пришили!!! Я убийцу, который на Ларису тогда напал, вытащила, пусть ненадолго, но вытащила! Почему я не могу спасти собственную дочь, Брагин, почему? — Марина била мужа в грудь кулаками. Брагин стойко терпел удары и молчал, ответить ему было нечего — ему было что спросить. Правда, в отличие от жены, у него к Богу был только один вопрос: неужели за все спасённые жизни он не заслужил взамен жизнь своего ребёнка? Мужчина крепко держал жену, которая плакала и кричала всё сильнее. Ему и самому впору бы зарыдать, да вот беда — мужчины не плачут. «Склиф», который перевидал всевозможные катастрофы, казалось, отныне был погружён во тьму. День начинался с вопроса о состоянии Дашки, этим же вопросом он и заканчивался. На спасение девочки бросили все силы, ведь она была для всех солнцем: Дашка не просто верила в чудеса, как и все дети, но и помогала взрослым, замученным жизненной рутиной, вновь в них поверить. Никто не хотел даже думать, что вскоре их солнышко скроется за горизонтом навсегда. Костик отдал Брагиным все деньги, что ещё остались у него от продажи бабушкиной квартиры, чем вызвал волну Сашиного гнева, и окончательно разорвал с ней отношения. Однако по этому поводу молодой человек переживал меньше всего; как ни странно, Дашка была для него важнее. Эмма — мама старшей дочери Брагина — тоже не осталась в стороне. Она пыталась помочь чем только могла: деньгами, связями, клиникой. Привезя дочку в Америку, Брагины даже жили у неё несколько месяцев. Самолёты разрезали полосами небо, а Марине всё больше казалось, что она спит и видит самый страшный в жизни кошмар. Беда в том, что хочет, но никак не может проснуться. Лос-Анджелес, Лондон, Тель-Авив. Они меняли города, страны, климат, земные полюса — неизменной оставалась лишь вера в лучшее. Марина с Дашкой видели разные города, которые имели свои особые традиции, свою культуру, национальную кухню и свой язык, лишь из окон больниц, но верили, что Дашка поправится и они сразу объездят весь мир. Однако что бы они ни делали, ничего не приносило результата. Они меняли клиники, докторов и методики лечения, но, несмотря на оптимистичные прогнозы, Дашка, словно яркий огонёк, угасала на глазах. Наверное, это тот самый случай, когда, будучи талантливым врачом, ты спасаешь сотни жизней и невольно мнишь себя наместником Бога на земле. Тогда Господь решает напомнить тебе, насколько на самом деле ты слаб и беспомощен, что даже жизнь, которую ты подарил, нельзя удержать в руках, если на то нет Божьей воли. Через два года скитаний по земному шару, когда их коллеги в очередной раз, не смотря в глаза, развели руками, было решено вернуться в Москву. Москва встретила их сыростью и холодом, а ведь было лишь начало сентября. Три дня шёл дождь, небо плакало, словно соболезнуя горю безутешных родителей. По возвращении домой Брагины решили больше не мучить Дашку, а просто наполнить её дни радостью. Теперь они ни в чём не отказывали дочке и даже купили ей собаку, которую она давно просила. Но три дня назад Дашке стало совсем плохо, и на той самой скорой, на которой её отец исколесил немало московских улиц, девочку привезли в больницу.

***

Докурив очередную сигарету и затушив её в пластиковом стаканчике из-под кофе, Марина поднялась со стула и вновь направилась к окну. Там, за окном, люди готовятся к Новому году, радуются жизни, наверняка все они больше всего боятся смерти, но Марина теперь точно знает: есть кое-что пострашнее. Страшнее смерти — только её ожидание. Словно в твою кровь проникает яд и разъедает тебя изнутри, ты обессилен, но продолжаешь жить, и нет муки страшнее.

***

Марина вошла в палату. Жалюзи были задёрнуты и пропускали совсем немного света. Олег спал на стуле в углу. — Мамочка… — раздался тихий голосок. От этих звуков всё внутри у Марины завязалось в тугой узел. Ещё ни разу в жизни ей не было так страшно и больно, но она всё ж взяла себя в руки и на ватных ногах заставила себя подойти к дочери и сесть у её ног. — Я здесь, солнышко, — она улыбалась, а хотелось выть, кричать, крушить стены. — Может, поешь? — Я не хочу, — всё так же тихо ответила Дашка, — а где папа? Марина только хотела крикнуть, чтобы разбудить мужа, но он, словно почувствовав, уже сам спешил к дочке. — Дашка-глаза-нараспашку, — улыбался Олег, смаргивая с ресниц слезу. Дурак тот, кто сказал, что мужчины не плачут. — Мамочка, обещай не сердиться на папу никогда больше, — попросила Дашка. Марина всё с той же улыбкой кивнула. Слова дочери имели место быть. Ложь, что горе объединяет людей, оно напротив разделяет их пропастью, ибо каждый ощущает свою боль по-своему. И совершенно справедливо полагают, что те, кто рядом, не имеют понятия, как нам тяжело. Ссоры в семье стали слишком частыми, оба супруга обвиняли друг друга в беспомощности и профессиональной непригодности, особенно болезненным для Марины было то, что Дашка у Олега не единственная дочь, мол, ему-то что, у него Тамара останется. Эти ссоры отнимали у Даши куда больше сил, чем коварный недуг. — Папочка, обещай каждое утро гулять с Бони, — Дашка вновь поражала своим жизнелюбием. Даже когда силы оставили её, она считала должным позаботиться о своей собаке, поручив её отцу. — Обещаю, малыш, — произнёс Олег. За окнами падал снег. Падал и таял, не желая ни минуты оставаться на этой пропитанной горем земле. Дашка снова уснула, а Марине и Олегу осталось лишь надеяться на то, что она снова проснётся. А ещё после слов дочери и всего пережитого они, кажется, поняли, что не могут не сдержать данного ей обещания. Они должны несмотря ни на что остаться вместе, ведь если их солнце погаснет, для них настанет ядерная зима, и во льдах вечной мерзлоты они смогут выжить, лишь согревая друг друга.