Иди, лучше книжку почитай

Ту Тайм никогда не знали настоящей, искренней любви. В том холодной, мрачной палате, где их единственной настоящей компанией было топот крыс, снующих по полу по ночам, их никто там не любил — ни другие пациенты, ни монахини. Они находили утешение только в книгах с головоломками и кроссвордами, в множестве маленьких математических задач, которые иногда, если внимательно присмотреться сквозь засаленные линзы очков, словно разговаривали с ними. Но когда они сдались врачам и попали к самому доктору, что-то изменилось. Поскольку они стали опаснее, их обязали содержать под наблюдением психотерапевта, ежедневно посещать сеансы и принимать антипсихотики. Они не придавали этому значения. Перемены — настоящие перемены — они не верили в них легко, потому что никогда их не видели. Особенно в себе, по крайней мере, не в позитивном смысле. Конечно, они могли зайти в комнату на четыре часа и пялиться на какого-нибудь безмозглого, занудного человека с докторской степенью, которого их поручали. Но они никогда бы добровольно ничего о себе не рассказали. А потом они встретили его. Доктора Седьмого, заведующую психиатрическим отделением в лечебнице, врача, который должен был взять ответственность на Ту Тайм. Когда он вошел в комнату, где темноволосые уже сидели перед его столом, они поклялись, что подумали, будто видят сон. Они видели такую ​​красоту только в подсознании и галлюцинациях, никогда в реальной жизни — по крайней мере, пока они находятся в таком гнилом городе, со всей его грязью, пылью и ужасом. Тайм, должно быть, выглядели глупцом, сидя там, в этом кресле, с открытым ртом и в благоговейном взгляде. Тот лишь улыбнулся, когда наконец посмотрел на них, едва заметный блеск в его глазах намекал на застенчивость. Темноволосые тяжело сглотнули и тоже усмехнулись, их щеки покраснели, как спелые помидоры. Их обещание молчания быстро забылось. Они хотели, чтобы 007n7 узнал все их темные секреты, которые они когда-либо скрывали от кого-либо, все, что когда-то было их, теперь принадлежало ему. Их бьющееся сердце, их загроможденный мозг, их душа. Проходили дни. Проходили недели. Проходили месяцы. Каждый сеанс сближал Тайма и Седьмого все больше и больше. Седьмой вовремя пренебрегал протоколом «пациент-врач», предпочитая делать что-то для Ту Тайма. Он приносил им разные вещи из дома — они когда-то упомянули, что любят тыквенный пирог и кофе, когда у них есть свободное время, поэтому через несколько дней он появился и прокрался в их новую камеру с пластиковым контейнером и двумя чашками кофе из столовой внизу. В некоторые дни они проводили сеансы и в этой маленькой камере. Тот сидел с ними на койке, позволяя их положить голову ему на колени. Гладил их тёмные волосы длинными пальцами и нежно почесывал кожу головы, напевая им песенки. Когда доктора нет рядом, Тайм живо видят его во сне. Сквозь затуманенные глаза они видят себя обнимающим его, видит его улыбающееся лицо, смотрящее на них снизу вверх, в окружении залитого солнцем небесного луга. И всё это время они не знали, что Седьмой боготворит их так же, как они боготворят его. Он видит, какие они умные, как ловко их мозг перебирает детали окружающего мира, чтобы собрать все воедино, — и какие они на самом деле красивые, даже если сами так не считают. Он ловит себя на том, что смотрит на них, пока они говорят, и не обращают внимания. Его взгляд скользит по худощавому лицу, слегка кривому носику, тонким губам. Тонкая, хрупкая фигура скрыта под стандартной синей форме, едва облегающим их маленький живот и небольшие бедра. Он бы отдал ему все, что у него есть, если бы это означало, что они смогут владеть им вечно. Впервые Тайм поцеловали его в конце сеанса. В лоб, в цель между его светлыми прядями. И, оставив его там, ошеломленного и влюбленного, они облизнули губы, чтобы почувствовать легкий привкус пота. Тайм мастурбировали в своей палате, когда возвращались после каждого сеанса. Во второй раз это были губы. Они предложили им прогуляться во время этого сеанса, просто чтобы сменить обстановку. И вот они прогуливались по пустым коридорам психиатрического отделения, слыша лишь мерцание света над головой и стук ботинков 007n7. Долго они молчали, просто наслаждаясь присутствием друг друга. Ту Тайм посмотрел на него, и в их глазах появилось что-то другое. Словно их душа излилась в эти жуткие лазурные зрачки, их губы приоткрылись, но слова не могли сорваться. Седьмому не нужно было, чтобы они говорили — изменение в воздухе говорило все, что ему нужно было знать. Ту Тайм прижали его к стене. Им потребовалось бы гораздо больше, чтобы одолеть его, но только благодаря тому, что он позволил им это сделать, темноволосым это удалось. Они приподнялась на цыпочки, чтобы прижаться губами к его губам, в поцелуе настолько ослепительном и сильном, что Седьмой почувствовал в нем саму их душу. Он обнял их за тонкую талию, притянул к себе и поцеловал в ответ, словно единственный кислород был у них во рту. Они держала его лицо в своих холодных руках, но для него они не были холодными. Всё его тепло было в этих ладонях. После этого они сбились со счёта, сколько раз целовались. Каждый раз, когда у них появлялась возможность. В щёки, лбы, руки, губы, шеи, носы — некоторые поцелуи были нежными, некоторые — грандиозными, и каждый из них был признанием в любви. Когда Тайму нужна поддержка, утешение, они обнимают Седьмого, и громкий статический шум в его голове внезапно прекращается. Он — их сверкающая волшебная палочка, их лекарство, их сладкий путеводный свет. Они думают, что он может быть ангелом, посланным Богом, чтобы спасти их. Неважно, будет ли он заперт в психиатрической до конца своей жизни или однажды он больше не сможет их видеть. Потому что сам факт того, что им вообще довелось с ним познакомиться, то, что им посчастливилось жить с ним в одно время, — это больше, чем он мог когда-либо пожелать. Ту Тайм познали настоящую любовь.