Привыкание

Брагин был сам на себя не похож: он не перебивал, не отпускал пошлых шуточек, не пытался рассказать десятый за час бородатый анекдот, а просто молча стоял и слушал. Слушал и понимал, как сильно он ошибался. Когда он впервые увидел Марину, то почти сразу поставил ей весьма распространённый среди современных женщин диагноз. Этакая стервозная барышня, чересчур гордая, чересчур самостоятельная. Она хочет быть всегда права, никогда не уступит и не прогнётся. Зациклена на карьере и личностном росте: семья, дети, домашний очаг и лепка пельменей по выходным точно не для неё. Все эти радости, от которых приходит в восторг 90% всех женщин, существуют с ней в параллельных вселенных. А мужчины для неё — просто средства для получения удовольствия и сексуальной разрядки, причём она сама выбирает: где, с кем, когда и сколько; более того, скорее всего, она даже не зовёт избранников к себе домой, чтобы не возникало совсем не нужного ей побочного эффекта «семьи и уюта». И в тот момент, когда Марина скинула ему СМС-сообщение с координатами гостиницы и точным временем, в которое ему необходимо быть там, доктор Брагин со скорбной улыбкой отметил, что диагноз поставил верно. И только сейчас, когда она, растерянная и напуганная, ползала по собственной кухне, собирая рассыпанную крупу, Брагин понял, как ошибался. И вспомнил, как ещё в студенческие годы один из преподавателей, старый еврей, частенько журил его, приговаривая: — Олег, вы таки не спешите ставить окончательные диагнозы. Иначе, если вашу работу придётся доделывать в морге, патологоанатом может вас сильно удивить. Как же прав был тогда старик, а Олежа, дуралей, его не слушал, поспешив повесить на Марину ярлык законченной стервы. Он не смог понять, что она просто не хочет кого-то подпускать слишком близко, чтобы потом не пришлось просить помощи, а следом — разочаровываться. Иногда проще рассчитывать только на себя: самого себя вряд ли подведёшь. Сейчас она, глотая слёзы и делая глубокие вдохи, в близком к истерике состоянии рассказывала о смерти матери и болезни отца. Марина хваталась за голову, размахивала руками, время от времени утирая рукой дорожки слёз. Смотря на неё, Олег осознавал, что её независимость — не её личный выбор, не результат воспитания, не влияние громкого имени отца, повлекшего за собой «звёздную болезнь». Это результат того, что куют из неё жизненные обстоятельства: у неё, как и у многих, был выбор: ломаться под ударами наковальни, разлетевшись на осколки, или принять результат ковки, заключив душу в железные цепи. Она, конечно, выбрала второе: сильные женщины не сдаются. Марина сильная, но сейчас она просто стояла и плакала. А Брагин… Брагин был первым: первым, кто видел её слёзы, а для таких, как Нарочинская, заплакать перед мужчиной — куда интимнее, чем раздеться. Ведь обнажать душу в сотни раз сложнее, чем обнажать тело. Олег не понимал, почему именно ему выпала честь быть её «первым мужчиной», но ещё больше он не понимал, где всё это время были его глаза: как он мог не видеть, что в этой ледяной глыбе замерзает маленькая девочка, из последних сил греющая ладони и молящая о помощи. — Как же ты справляешься-то? — наконец вымолвил Брагин. Как она справляется одна, у взрослого мужчины в голове действительно не укладывалось. Работая сутками, иной раз принимая по десять тяжёлых больных (и ведь ничего не поделать: это экстренная хирургия, а не терапия в районной поликлинике), а потом приходить домой и, не зная отдыха, следить за больным отцом, с которым в период обострения может случиться всё что угодно. И ведь виду не подаёт, создавая видимость, что всё хорошо: сильные женщины — они такие. — Да нормально справляюсь, — Марина отвернулась и уставилась в стену. Сие могло означать только одно: исповедь на сегодня закончена, лимит исчерпан, он и так слишком долго видел её слабой. Но через секунду она отчего-то решит, что ему можно доверить ещё немного, ещё каплю: от капли передозировка не случится, она, как врач, знала это наверняка.

Она просила разлюбить её, забыть её И всё сильнее прижималась к моему плечу.

— Ну, что мне его теперь — в дом престарелых сдать? — спросила она, заранее зная, что ответа не будет, и, немного подумав, добавила на чашу весов последнее откровение: — Жру отцовское снотворное время от времени, когда уж совсем напрягаюсь. Брагин властно и в то же время нежно схватил её за запястье и притянул к себе: по сценарию доктора Брагина доктор Нарочинская должна была начать упираться, но она покорно припала к его груди и, обняв так крепко, что он почувствовал, как в кожу впиваются ногти, носом уткнулась в плечо. Маленькая девочка, которая в «меде» училась исключительно на пять, став хорошим врачом, понимала, что болезнь всё сильнее и времени почти нет: мама умерла, отец скоро умрёт. Маленькая девочка, которая просто боится остаться одна. — Ты со снотворным поаккуратней, привыкание бывает. Сказав это, мужчина прекрасно понимал, что ей это известно не хуже него. Просто проявил заботу, просто ему не всё равно, что с ней будет. В его руках Марина успокоилась и почти перестала дрожать: он гладил её по голове, а она, чувствуя дыхание в волосах, всё сильнее прижималась к его плечу, боясь отпускать, будто не хотела вновь становиться сильной. Ещё минуту, минута — не вечность… Хотя и от вечности она бы не отказалась. Олег бы тоже не отказался от вечности: он чувствовал, что влюбляется, и знал, что рано или поздно сильная женщина потребует разлюбить её. А ему бы схватить её в охапку и бежать на край земли: может, там не нужно быть сильной. Вдыхая его запах, она понимала: баланс потерян, ей уже не быть прежней, на чашу весов упала последняя капля, жизнь зашаталась. С сильным снотворным нужно быть осторожней: можно привыкнуть; с сильными мужчинами тоже: можно влюбиться. Сильные женщины сильными будут до последнего вдоха: ведь сила уже в крови и каждый день наполняет вены, ведь это всё, что им остаётся Сильные женщины слабыми уже не становятся никогда: такая у них судьба. Но когда рядом появляется более сильный мужчина, дающий право на слабость, нужно быть аккуратней — бывает привыкание.