Mô... Mô... Mô...

***

      Недавние события оставили большой след на прогнившей земле кольца Гордости. Медия-овердорд был повержен — своей жадностью, тупостью, ненасытным желанием править и, в конечном итоге, собственным деловым партнёром.       Его обезглавленное — почему-то голое — тело уже на протяжении нескольких дней безвольно раскинулось под лучами пентаграммы, усеянное разного рода повреждениями: левая рука отсутствовала, от правой осталось лишь предплечье; ноги широко расставлены, между ними дыра, измазана чем-то, о происхождении чего он не хочет задумываться; обгоревшая кожа, вся в колото-режущих и пулевых ранениях, уже давно перестала кровоточить. Ох, и, кажется, кто-то помочился ему на грудь! Творческие поклонники решили проявить себя? Очень мило.       Всё, что отделяло его от внешнего мира – это неровный синий круг, нарисованный, если бы пришлось гадать, кровью козла опущения. Обрамляли всё надписи – теперь тёплые пожелания! «KYS» — ха-ха, интересно, что это значит? «TAKE THE L» — что за «L»? «POS», «GTFO», «DELULU FREAK» — такие смешные наборы букв! И так много. Неудивительно, ведь у Вокса достаточное количество обожателей.       Невероятно – ему даже немного завидно.       Как Винсент может быть таким неблагодарным? Даже не взглянуть на многочасовые труды фанатов. Ах, звёздная болезнь.       Смотреть на Вокса под таким углом Аластору было не впервой. За долгие годы и множество сражений — каждое из которых, разумеется, завершалось в его пользу, — созерцать поверженного Медиа-демона стало чем-то настолько обыденным, что сравнялось с утренним походом в туалет.       Это были светлые деньки загробной жизни сеющего хаос Радио-демона, сполненные треском электричества и гулом радио, что сливались воедино, образовывали собой гармонию, единство, музыку – резкую, динамичную, интенсивную и живую. От которой болят ноги, сводит мышцы и кружит голову. Вечно в движении, вечно в танце. Как непрекращающийся линди-хоп, окружённый напряжением двух сторон — жестокий и проворный.       Сейчас, стоя перед бездушным телом, в груди болезненно сжималось.       Сжималось, сжималось, сжима-алось...       Вдо-о-ох!       Опять он забыл, как дышать. Ха!       Дыхание возобновилось в неровном волнообразном темпе.       На висках выступил пот.       Жара!       Грешник легко поправил манжеты рукавов, демонстрируя полную непоколебимость, откашлялся и начал:       — Как жалко, Вокс. Поистине... — протянул Аластор, опираясь руками на целый микрофон. — Даже печально! Признаться, это совсем не тот уровень, которого я от тебя ожидал, старый приятель. И почему же никто из твоих так называемых, — многозначительно повысил он голос на следующих словах, язвительно. — "партнёров" так и не забрал твоё бренное тело с поля боя, м-м? — фильтр немного дребезжал.       Он лениво ткнул концом трости в бок – никакой реакции. Вести диалог с грудой железа и ожидать простой вежливости – вот до чего доводит загробная жизнь. Демон вновь окинул взглядом картину перед собой, отбивая случайный ритм когтями по набалдашнику.       — Знаешь, совсем скоро от тебя ничего не останется. И кто знает, в какие руки могут попасть кусочки этого священного металлолома. Столько извращенцев здесь, внизу!       Аластор деловито подмигнул Воксу. В ответ его встретило мудрое молчанье.       — Вот бы кто-нибудь смог, ну, понимаешь... Забрать тебя отсюда, правда?       Серия быстрых подмигиваний и тишина.       — Негоже ведь лежать здесь, разлагаться и впитывать последствия своих действий от злых, негодующих грешников. Что скажешь?       Ничего, и у Аластора задёргался глаз.       — Ха, и правда, что это я! Авось никто больше не захочет сделать тебя своей игрушкой, правда? Пометить тебя разными животными способами. Авось ты и вовсе никому не сдался, маленькое окошко! — несколько раз судорожно кивнул. — Ага!       Ни звука. Ухо раздражённо дёрнулось.       Раздалось сдавленное рычание, воздух наполнился радиопомехами. Улыбка растянулась так, как у нормальных существ вряд ли бы вышло; глаза распахнулись – безумные, залитые кровью, на фоне которых зрачки стали едва заметными точками, дрожащими и нестабильными.       Грешник наклонился к проводам, торчащим из шеи, на месте которых раньше было нечто, что могло ему ответить. Помехи заполняли пространство вокруг:       — Может быть, Я заберу тебя, а? Буду держать у себя, как чучело. Забальзамирую, уберу этот мерзкий... — нос втянул в себя примесь пота, мочи, рвоты и адского пороха. — Отвратительный запах! Поставлю где-нибудь в углу, словно своеобразное украшение, и каждый раз, прежде чем сомкнуть глаза перед сном, буду впитывать в себя этот образ сгнившего, жалкого, ОТВРАТИТЕЛЬНОГО, БЕЗОБРАЗНОГО МЕРЗАВЦА, КОТОРЫЙ ПОТЕРЯЛ ВСЁ, ЧТО ИМЕЛ, СЛЕДУЯ НА ПОВОДУ СВОИХ НЕСБЫТОЧНЫХ ЖЕЛАНИЙ!

...

      — Ха! Ха-ха-ха! Ах... — он театрально смахнул слезинку кончиком указательного пальца. — Прошу прощения, Вокс, это было совсем дико с моей стороны – так резко отреагировать! Ты едва заставил меня забыть о хороших манерах, ха! — продолжал слабо посмеиваться.       Аластор медленно отступил, закрыл глаза и сделал глубокий вдох, стараясь не закашляться от ужасного зноя вокруг. Руки размеренно разгладили переднюю часть пальто и поправили слегка покосившийся галстук-бабочку. Он демонстративно покрутил посох и завёл руки за спину. Улыбка приняла привычную форму полумесяца: обманчиво доброжелательная и терпеливая.       Собрал себя воедино.       — Итак... — слегка откашлялся, привлекая к себе несуществующее внимание. — Теперь, Вокс, раз уж я сегодня необычайно великодушен – прими мою скромную... стратегическую помощь.       Поспешно оглядевшись в поисках живых душ, он продолжил:       — Так уж вышло, что ты, сам того не зная, помог мне. Очень сильно, я бы сказал. Конечно, это не совсем твоя заслуга, ха-ха! Но кем бы я был, если бы не отплатил тебе тем же, не так ли, друг?       Демон артистично развёл руками в немом вопросе, приподняв одну бровь. После продолжительного игнорирования, которое уже начинало зверски надоедать, Радио-демон развернулся на пятках, не меняя положения рук, и резко втянул в себя побольше смрада сквозь плотно сжатые зубы. Бесполезно. Выпрямившись и крепко сцепив руки за спиной, он оглянулся назад и пропел:       — Хорошо, приятель, не унывай! Я славлюсь своим гостеприимством, ты же знаешь!       Из спины вылезло несколько теневых щупалец. Они обвились вокруг изувеченного тела, без усилий поднимая его ввысь.       Радио-демон коротко покружился на месте, остановился и эффектно поднял конец микрофона вдаль:       — Не отставай, Винсент!       С этими словами Аластор неспешно направился к горе. Яркая люминесцентная вывеска «Hazbin Hotel» сияла высоко над горизонтом, указывая путь как импровизированный маяк для заблудших нечестивых душ.

***

      Ад представлял собой муравейник из бесчисленного количества тварей. У каждого были свои неотложные грешные дела и развлечения. А может, и простое лодырничество.       Так было всегда.       Ровно до того момента, когда Аластор – Радио-демон, сильнейший грешник в Аду, ваш кошмар на яву – не предстал перед всей пентаграммой с трупом своего заклятого врага так, словно это был не растерзанный кусок неорганических материалов, сотканный в нечто отдалённо напоминающее тело, а драгоценный трофей из чистого восемнадцатикаратного золота.       Он шагал по треснувшему асфальту с грацией хищника в засаде, обходя препятствия и игнорируя удивлённые возгласы вокруг – животные, в самом деле.       — Ничто так не бодрид, как прогулка по центру в час пик! Разве я не прав, ребята? — Аластор окинул взглядом толпу зевак, которые тотчас закивали настолько яростно, что стали походить на игрушек-головастиков с панели машин. — Дышите глубже, народ! Ощутите наш славный адский дух!       Тени слегка потрясли тело Вокса из стороны в сторону. Грешники в радиусе десяти метров извергали из себя что-то, что было их завтраком, обедом или простым перекусом. Какие невежды. Познакомить их с уборной?       — Вздохните полной грудью! Почувствуйте это! — зазывал он, размахивая руками для пущей убедительности.       Вот оно – сплочение коллектива. Все заняты одним делом. Совсем как на уроках Чарли о взаимопонимании.       Аластор тихонько напевал, пока улицы наполнялись зловонием чужих испражнений. У него заложило нос. Чудо.       Ещё немного и они смогут скрыться от назойливой толпы. Популярность Вокса доставляет ему столько неудобств. Одни кричат, прыгают, ругаются – в недоверии или негодовании. Другие шепчутся, крадутся и дрожат — от страха или восхищения. Всё это сбивается в кучу, образует собой плотный шум, впивающийся в чувствительные уши Аластора.       Вспышка света, звук затвора камеры, и все устройства в радиусе километра таинственным образом самоуничтожаются. Одно за другим.       — Невоспитанные, гадкие... — бурчит он себе под нос невнятно, улыбка образует оскал. Смотрит на мёртвого Вокса через плечо: — Поторопись! Меня раздражают твои фанаты.       И Вокс торопится. Как может.

***

      — Всё в порядке, Вокс. Стой смирно. — ухо дёргается, гул радиопомех разносится по ванной комнате – колкий и настойчивый. — Я не смогу избавиться от этой грязи, если ты будешь трястись.       Тело подвешено на тридцать сантиметров от пола: одно щупальце держит его за левое плечо ввиду отсутствия руки, второе спирально обхватило предплечье; остальные схватились за лодыжки, разведя их в стороны.       Презентабельно.       Такое положение даёт рассмотреть степень деструкции в полной красе. От шеи до кончиков пальцев – вонючее и усопшее. Мягкое настолько, что прогибается под натиском теней, которые держат бережно, почти невесомо. Вниз тянутся обвисшие лоскуты искусственной кожи, каким-то образом способной разлагаться. Из них выглядывают металлические трубки и провода, покрытые слизью и кусками засохшей крови – своей и чужой.       Пятна и разводы от экскрементов – не везде, но присутствие особенно ощутимо витает в воздухе.       Наполнить лёгкие, не забывать дышать!       Кожа исчерчена порезами. Некоторые образуют целые слова. Имена. Сердце пропускает удар. Он должен написать своё. Где-то на видном месте. На груди или лопатках. Поясница занята... Всё это вызывает у него тянущую боль в животе. Как много людей имели совесть воспользоваться его телом? Заставляет задуматься:       Когда же он в последний раз трапезничал?       Теперь, подумав об этом, его охватывает сильное чувство голода. Настолько сильное, что скручивает внутренности. Хуже, чем вечное проклятие. Улыбка схлопывается в тонкую линию, каменеет.       Выглядит аппетитно. Мерзко, очень мерзко. Вкусно. Отвратительно. Как деликатес. Вонь хуже, чем в Жадности. Но это тело Винсента. Попробуй. Сколько ты сдерживался?       Неприятно, неприятно. Голодно, голодно. Боль, боль. Прошу утолить мой голод, прошу покоя.       Ноги несут вперёд – вплотную к ощущению озноба от мёртвого холода резины и порчи. Вонь, запах, аромат. Носом впивается в область между шеей и плечом: ноздри раздуваются, втягивают в себя фетор. Улыбка отмирает и растягивается – дрожащая и рваная; глаза наполняются слезами. Голова тяжёлая, набитая примесью мокрой ваты и цемента. Рога разветвляются ввысь.       Руки поднимаются к жабрам, что больше не функционируют. Кончики когтей надавливают, прорезают мягкий покров и ощущают на себе жидкости: вязкие, клейкие и неприятные. Двигаются – вперёд-назад, вперёд-назад.       Грудь тяжело вздымается.       Глаза блаженно закатываются.       Дёсна горят, чешутся: укусить, укусить, укусить.       Рот медленно раскрывается, обнажая острия зубов и чёрный ихор на языке. Они проходят вдоль по нежной податливой коже – дразнят. Целятся в место, где у человека находится яремная вена.       Когти судорожно вдавились в тело по самые суставы, отчаянно удерживая его на месте.       — Bon... appétit... — безмолвно шевелились губы перед тем, как поддаться своей природе.       Челюсть сжимается. Укус.       Голова резко откидывается назад.       Звук отрывания – механический, мокрый и противный. Скрежет пережёванной металлической плоти резонирует с биением его сердца. Он чавкает чем-то, что намеревается раздробить его зубы в любой момент, но не может остановиться.       Запах. Ему нужен запах.       Он прижимается ближе, лижет место укуса, протирается о него щекой. На губах играет мечтательная улыбка, глаза полуприкрыты, а зрачки затапливают радужку. Уровень дофамина значительно превышает норму, и это прекрасно. Он не думает – он проживает момент всем своим существом, наслаждается. Это освобождающее чувство насыщения – меткий выстрел в голову. Это приятно, так приятно...       Ещё, ещё!       Прижать, надавить, дёрнуть.       Скрежет, упругость, озон. Слизь и слюна, стекающая по подбородку. Вонь, гниль, разложение.       Дышать, дышать. Глубже.       — Bon! Bon! Bon! — повторяет он снова и снова.       Больше. Пожалуйста, больше.       Когти резко вырываются из измельчённых жабр, обхватывают тело сзади, за поясницу – поверх надписей – и рвут. Вдоль и поперек. Избавляются от следов тех, кто посмел притронуться, осквернить.       Лицо жмётся между ключицами. Дышит тяжко, как нечто далёкое от человеческого:       — Mô... Mô... Mô...       Выделения из дыры между ног вызывающе блестят в свете лампы. Раньше на её месте был пенис и яички, а теперь – провода и насильно пробитый путь в холодные внутренности. Чуть ниже находится вещь, напоминающая анальное отверстие – распухшее и широкое, набитое до отказа.       «Моё, моё, моё» — твердит голос в голове.       Снизу ощущается настойчивый зуд. Он трётся о плотную ткань, доставляет дискомфорт и неудовлетворение. Тени тянутся, хватают и рвут на части – освобождают.       Он сдавленно воет.       Когти подхватывают тело под ягодицами, прижимают к себе. Приятно. Его член стоит – животный и внушительный, налитый кровью настолько, что болит. Готовый.       Движение бёдрами – вверх и вниз по отверстиям. Стон – высокий и жалобный – отскакивает от стен, множится. Вверх и вниз, вверх и вниз. Сильнее, быстрее, отчаяннее.       Труп покачивается в такт. «Глубокое наслаждение» — думает второй, не прекращая.       Пот стекает по щекам, волосы прилипают ко лбу. Одежда мокрая и зловонная, сковывает движения, но он не смеет остановиться. Вверх и вниз, вверх и вниз – как на автопилоте.       Большие пальцы сдвигаются, надавливают на растянутое колечко мышц и погружаются внутрь до упора, раздвигаются так широко, как только могут. Плоть рвётся, расходится надвое вдоль, образуя впадину с лобка до анала. Он прижимает гениталии вплотную, ощущает холод оголённых металлических проволок и проводов – к большому сожалению, обесточенных.       Трётся, трётся, трётся. Блаженство!       Дыра охватывает всё: от яичек до головки пениса. Жёсткие ребристые кабели стимулируют каждую часть, от чего он открыто рыдает. Его улыбка безумна, рот открыт, а язык безвольно свисает сбоку. Вонь вызывает обильное слюноотделение – скатывается крупными чёрными каплями по подбородку и на голую изуродованную грудь мертвеца. Член подёргивается, готовый к извержению.       Он слегка меняет положение и поправляет тело ниже так, чтобы головка уткнулась прямо в верхнюю дыру. Трётся, трётся, трётся. Входит – сначала неглубоко, покачиваясь. Его голова нехарактерно запрокидывается назад под прямым углом с громких хрустом. Тело трясётся, бьётся в неконтролируемых спазмах – так приятно. Амплитуда движений нарастает. Быстрее, быстрее, быстрее. Глубже, глубже. Внутренние стенки влагалища почти не сжимают его, но он представляет, что это так.       Его грудь жмётся к трупу, к чувству чистой эйфории, взрывающейся фейерверком в голове. Голова резко возвращается на место, трётся о резину под собой. Язык находит след от чужой спермы и следует за ним – с правой ключицы к проводам, торчащим из шеи. Дальше – пятно крови, напоминающее след половых губ. Мышца слизывает его, медленно описывая круги – в одну сторону, в другую, – нежно.       Толчки становятся неряшливыми. Он теряет ритм, следуя животному инстинкту в голове – довести дело до конца.       Лапы сжимают изнеможеные ягодицы с такой силой, что провода внутри лопаются, а куски плоти разлетаются в стороны. Бёдра неистово дёргаются, член продолжает погружаться в выделения ублюдков, что использовали его тело раньше.       Он должен оставить свой след... Он должен запятнать его своей спермой... Он должен пометить его, наполнить...       В горле бурлит рычание. Удовольствие накатывает волнами. Оно поглощает его с каждым прерывистым вздохом, заставляет мир вокруг размываться, кружится. Несколько коротких движений, и его парализует. Зрение застилает вспышками света: настолько яркими, что после следует абсолютная темнота.       Ватные ноги подкосились, и он, дезоореинтерованый, падает на холодный кафель. Чувство онемения соперничает с короткими всплесками энергии в каждой клеточке его тела. Мёртвая туша лежит рядом такая же безжизненная, но теперь, к счастью, набитая новой порцией тёплой спермы.       Он расслабил руки вдоль тела, ладонями вверх; ноги согнуты в коленях, копыта упираются в пол. Тело пробирает тихая дрожь. В голове – пусто.       Дыра в его сердце и желудке заполняется. Всё ещё чёрное, затхлое и прогнившее, но одновременно с этим – слабо функционирующее, вроде изо всех сил, но с охотой. Он научится справляться с этим – с этой ненасытной жаждой к поглощению.

Отныне это так.

***

      В башне Ви переполох. Вокс сошёл с ума, подверг Ад опасности, впал в истерику и подумал, что взорвать всех – хорошая идея избежать проблем.       Увы, Вокс, не вышло.       С недавнего времени всё, что он из себя представляет – это голова, похожая на планшет. Не способный двигаться, Вокс, в наказание за провинность, проводит дни, окружённый абсолютным одиночеством.       Плохой Вокс, плохой мальчик! Чуть не стёр с лица Ада собственных соратников? Позор!       Ему не на что жаловаться, ведь могло быть и хуже. Первый день прошёл спокойной – исключая, конечно, гневные высказывания от других Ви. Без еды и без воды, в которых он, к счастью, и не нуждался. Без развлечений или публики. Без разговоров. Тет-а-тет со своим жалким «Я». Он стоял в вертикальном положении на краю тумбочки. Таким образом Вал захотел наполнить его чувством адреналина.       «Ты на краю обрыва, cabrón! Постарайся не упасть» — сказал мотылёк.       Вокс хотел постараться сделать прямиком обратное. Но его вряд ли собираются чинить, случись что плохое с монитором. До сих пор приходиться лишь гадать, куда делось его тело. Они что, оставили его снаружи?       Это... Будет неприятно. Жестоко. Связь продолжает поддерживаться. Он определённо на земле – чувствует, как камни впиваются в спину. Или не камни? Опираться только на физические ощущения бывает проблематично. В конце концов, у него осталась всего крошечная искра надежды, и он будет умолять Бога: пусть его тело находится там, где никто его не достанет.

***

БОЛЬНО, БОЛЬНО, БОЛЬНО.

      КАК ДОЛГО ЭТО ПРОДОЛЖАЕТСЯ? КАК ДОЛГО ЭТО БУДЕТ ПРОДОЛЖАТЬСЯ? ОН НЕ МОЖЕТ, НЕ МОЖЕТ!       — ВАЛ, ОТКЛЮЧИ МЕНЯ! — БОЛЬНО, БОЛЬНО, БОЛЬНО. — ОТКЛЮЧИ, ОТКЛЮЧИ! РАЗБЕЙ МЕНЯ, ВЫРВИ ВСЕ ПРОВОДА, ПРОШУ! СДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ, ОСТАНОВИ ЭТО! МНЕ ЖАЛЬ, МНЕ ЖАЛЬ, ВАЛ! МОЛЮ! — БОЛЬНО БОЛЬНО БОЛЬНО.       Валентино медленно моргает. Цокает языком, закатывает глаза и поворачивается в сторону двери, складывая руки на груди:       — Это не сработает.       ПОЧЕМУ ОН НЕ СЛУШАЕТ? ЧТО НЕ СРАБОТАЕТ? ТАК БОЛЬНО...       — ЭТО НЕ... Я НЕ... — экран глючит, звук ломается, зацикливаться и множится, — ВАЛ, ВАЛ, ВАЛ...       Валентино пищит от раздражения, выставляет бедро и кладёт на него одну из нижних пар рук. Верхней тянется в бюстгальтер, достаёт длинную сигару и закуривает. Размеренным шагом подходит к Воксу, который зациклился: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста». Затягивается, наклоняется ближе и выдыхает прямо в центр цифровой картинки.       — Cariño... — розовые глаза прикрываются, уголки губ кокетливо ползут вверх, — Такой глупый... — говорит он шёпотом, чувственно. Прижимает ладонь ко лбу и качает головой в недоверии, усмехается. Подносит фильтр к губам и долго затягивается, чтобы вновь выпустить розовый дым в экран, и продолжает:       — Это твоё наказание, жалкий мудак! — чётко, растягивая каждый слог. — Прими его с честью и достоинством. Как думаешь, кто подсказал своим chicos и chicas местонахождение твоего милого, маленького мёртвого тельца, хм-м?       Валентино выпрямляется и тушит сигарету о верхнюю панель, оставляя после себя жгучий след. Каблуки громко стучат по полу с намерением заглушить всхлипы и прерывистые вопли, когда демон направляется к выходу.       Нет, вернись... Он не понимает... Он не понимает...       Зрение Вокса застилают слёзы. Они крупные и вызванные чистой агонией. Фантомные боли врезаются в цифровой мозг, острые пульсации прокатывают внутри с удивительной ясностью, заставляя осознавать положение дел настолько ярко, что сводит с ума.       БОЛЬНО, БОЛЬНО, БОЛЬНО.       На экране всплывают ошибки, звук вентиляторов раздаётся с дребезжанием – система перегревается. Может, если подождать, всё отключится?       Он чувствует, как проминается, растягивается и рвётся кожа. Невольно представляет себе мокрое звучание резины, что отслаивается от эндоскелета. Его тошнит.       Всё это неправильно и он, вероятно, просто бредит. Вал сказал это, чтобы позлить его. Боли нет, ничего нет. Ничего... Ничего...       И тут – всё исчезает. Он задыхается, боится издать звук. Глаза, которые он сам не заметил, как зажмурил, приоткрываются.       Не болит... Не болит!       Размыто, ничего не видно. Но не больно, больше нет.       Он посмеивается про себя от облегчения, как сумасшедший. Шмыгает охлаждающими вентиляторами. Позволяет мозгу расслабиться и вскрикивает от ощущения чего-то острого, что толкает его в бок. Он паникует и готовится к новым пыткам, но ничего не происходит.       Что это? Кто это?       Ожидание затягивается, нагнетает. Проходит ещё некоторое время, заставляющее угасшую надежду в счастливый исход вспыхнуть с новой силой.       Но в тот момент, когда по телу проходят мурашки, шум, вызванный эфирными тенями – он всё понимает. Время перестаёт течь, и здравый рассудок уносит течением страха и ужаса. Вокс истошно кричит, охваченный тревогой.       Никто не приходит. Никто никогда не придёт.       Будет плохо.

***

      — Вокс, мой добрый друг! Вот ты где, старина. Я как раз тебя искал, представляешь?       Аластор плавно входит в комнату, тени закрывают за ним дверь. Его растрёпанные волосы и мятое пальто выглядят неподобающе для джентльмена, но времени на прихорашивание не было. Глаза напряжённо подёргиваются, оглядываются по сторонам и избегают зрительного контакта.       — Как прошёл твой день? Хорошо? Отлично! Кажется, у меня появилась проблема, ха-ха! И я попрошу тебя забрать её у меня. В знак старой дружбы, м-м? Не волнуйся, это не доставит хлопот, уверяю тебя! Вот, смотри!— тараторит он, барабаня пальцами по микрофону, после чего стучит наконечником об пол два раза.       Из тени вылазит комок из кусков металла и искусственной кожи, покрытые... чем-то. Посередине целая грудь, и свежевысеченная надпись витиеватым шрифтом: «Аластор».       — Гляди, Вокс! Ничего тебе не напоминает?       Радио-демон впервые соизволил поднять взгляд на грешника, к которому обращается, вместо тщательного исследования стен и потолка.       Зряки Вокса представляют из себя два невидящих круга: мрачные и тёмные. В них отражается ужас, резонирующий с пережитыми мучениями. Рот отсутствует – кажется, он сорвал голос.       — Ох, любишь же ты драматизировать, картинная рамочка! М-м, неважно. Думаю, ты сам знаешь, что делать. Оставлю работу мастеру! — и исчез, объятый чёрными клубами теней.       Вокс остался стоять на тумбочке. Маленький и жалкий, как всегда.       «Когда же я умру?» — единственная здравая мысль в голове на фоне статического шума.       Аластор резко вбегает внутрь с небольшим мешочком. Ткань очерчивает форму квадрата.       — Мой старый приятель, Винсент, я совсем забыл о главном! — с наигранной печалью и смятением произнёс Аластор.       Вокс обрёл голос:       — Вау, Аластор. Старческий склероз, да? — слегка нахмурился, — Что в мешочке?       Аластор улыбнулся – широко-широко. Медленно поднял руки вверх, сохраняя интригу, и захихикал:       — А это, Вокс... — шёпотом, — Конец.       Мешок с грохотом упал на плоскую голову Вокса, разнеся того в щепки. С новым годом!       Радио-демон провёл рукой по лбу, собирая пот:       — Фух, вот это да! Чудесное завершение истории. — решил он, неспешно покидая место поступления. Следом брела тихая кирпичная мелодия.