Растворись и забудь

Они жили в храме Водяных Каштанов уже полгода. Полгода, как мир, казалось, перестал дышать катастрофами, а Небеса наконец-то оставили их в покое. Это было странное, тягучее спокойствие, к которому Се Лянь никак не мог привыкнуть. Он просыпался по утрам от того, что чувствовал на своей шее тёплое дыхание, а на талии — тяжесть чужой руки. И каждый раз его сердце пропускало удар. Се Лянь лежал на циновке, глядя в потолок. Хуа Чэн спал рядом, прижимаясь к нему со спины. В храме было прохладно — на горе ветер, — но от Красного Демона, как всегда, исходил жар. Се Лянь осторожно повернул голову. Чёрные волосы Хуа Чэна разметались по подушке, смешиваясь с его собственными, светлыми. Ресницы длинные, тёмные, чуть подрагивают во сне. Сейчас, без своей обычной насмешливой улыбки, Хуа Чэн выглядел почти юным. Почти беззащитным. «Если кто-то увидит принца, который так пристально разглядывает спящего демона, его не поймут», — подумал Се Лянь и улыбнулся собственным мыслям. Но улыбка быстро сошла с лица. Потому что он понял: он хочет дотронуться до Хуа Чэна. Не просто лежать рядом, чувствуя тяжесть его руки, а именно коснуться. Осознанно. Провести пальцами по его лицу, по скуле, по этой тонкой, чуть насмешливой линии губ. Но рука не поднималась. Она словно окаменела. Это началось не вчера. Это началось восемьсот лет назад, когда Се Лянь был один, а потом стало только хуже. Привычка не прикасаться к людям, боязнь поранить или испачкать, привычка к тому, что его касание — это боль. Даже сейчас, когда Хуа Чэн сжимал его в объятиях каждую ночь, Се Лянь всё ещё робел. Он принимал ласку, он отвечал на поцелуи, но почти никогда не инициировал касания сам. Он словно боялся, что его пальцы обожгут кожу любимого. Хуа Чэн заворочался, притягивая его ближе, и Се Лянь замер, боясь разбудить. Красная лента на запястье Хуа Чэна слабо светилась в темноте, отбрасывая на стену тени. «Как же так, — думал Се Лянь, глядя на этого человека, который ждал его столетиями. — Ты отдал мне глаз, ты посвятил свою жизнь мне, и даже построил для меня храм. И я не могу просто погладить тебя по голове?» Он почувствовал, как в груди закипает глухая, почти злая досада — на самого себя. Тактильный голод, о котором он не смел думать, сейчас, в ночной тишине, предстал перед ним в виде осязаемой стены. Он отчаянно хотел прикоснуться, но тело не слушалось. — Сань Лан, — выдохнул Се Лянь едва слышно. Ресницы Хуа Чэна дрогнули. Он не спал. — Гэгэ, — голос был низкий, с хрипотцой, как будто он только что очнулся, но Се Лянь знал — он бодрствует уже давно. — Ты так смотришь на меня, что у меня сердце тает. Или хочешь что-то сказать? Се Лянь смутился. Хуа Чэн никогда не упускал возможности подловить его. — Н-ничего, — выдавил он. Но Хуа Чэн уже приподнялся на локте, опираясь на руку. Его чёрный глаз, единственный, который остался, смотрел с такой теплотой, что Се Лянь почувствовал себя расплавленным металлом. — Гэгэ, — сказал Хуа Чэн, и в его голосе проскользнула забота. — Ты дрожишь. Тебе холодно? — Нет, — быстро ответил Се Лянь. — Ты же знаешь, мне не бывает холодно рядом с тобой. Хуа Чэн улыбнулся — той кривоватой, очаровательной улыбкой, которая сводила с ума всех демонов да демониц. — Тогда почему твоя рука лежит мёртвым грузом? — спросил он мягко, почти невесомо. — Ты всю ночь сжимаешь пальцы в кулак. Я чувствую, как напряжены твои плечи. Се Лянь отвернулся. Ему было стыдно. До боли в груди стыдно. — Просто… я думал. — О чём? — О том, — голос Се Ляня дрогнул, — что я не умею проявлять внимание, которое ты заслуживаешь. Хуа Чэн на мгновение застыл. А затем он сделал то, что делал всегда, когда хотел сломать стену между ними — он взял инициативу в свои руки. Буквально. Он осторожно взял кисть Се Ляня, сжатую в кулак, и, разгибая палец за пальцем, приложил его ладонь к своей щеке. Се Лянь ахнул. Кожа Хуа Чэна была гладкой, горячей, под пальцам пульс не ощущается. Верно, ведь Сань Лан — демон. — Вот, — прошептал Хуа Чэн, прикрывая глаза. — Это не больно. Это не страшно. Я твой, гэгэ. Весь. До последней клетки. Ты можешь делать со мной всё, что угодно. Я выдержу. И, клянусь, мне это понравится. Се Лянь смотрел на него, затаив дыхание. Пальцы сами собой начали двигаться. Они провели по скуле Хуа Чэна, по линии челюсти, задержались у уголка губ. Подушечка большого пальца коснулась нижней губы — мягкой, чуть влажной. — Сань Лан, — выдохнул Се Лянь, и в этом выдохе было столько отчаяния, что Хуа Чэн открыл глаз. — Я здесь, — ответил он, целуя его пальцы. — Я никуда не уйду. Ты можешь прикасаться ко мне когда захочешь. Я хочу этого. Я хочу чувствовать тебя. Пожалуйста. Последнее слово прозвучало как мольба. И это сломало Се Ляня окончательно. Он сел, резко, словно его подбросило, и, протянув обе руки, сжал лицо Хуа Чэна. Тот от неожиданности моргнул, но не сопротивлялся. Се Лянь смотрел на него сверху вниз, и в его глазах плясали огоньки — смесь безумной нежности и боли. — Я так долго не мог, — сказал Се Лянь, и голос его сел. — Ты даже не представляешь, как я хочу касаться тебя. Каждую секунду. Но я боялся, что это будет слишком много для тебя, что я испорчу всё, потому что я никогда не умел любить правильно. Хуа Чэн поднял руку и накрыл его ладони своими. — Гэгэ, — произнес он, и его голос был низким и хриплым от волнения. — Ты — единственный правильный человек в моей жизни. Всё, что ты делаешь — правильно. Се Лянь наклонился и поцеловал его в лоб. Долгий, трепетный поцелуй. А затем начал осыпать поцелуями его лицо: закрытый глаз, переносицу, щёки, подбородок. Он целовал его так, будто хотел запомнить на ощупь каждую черту. Хуа Чэн замер, наслаждаясь, позволяя себя касаться, как бесценную реликвию. — Тебе нравится? — спросил Се Лянь между поцелуями. — Очень, — выдохнул Хуа Чэн. — Но, гэгэ… мне мало. Се Лянь отстранился, вопросительно глядя на него. Хуа Чэн улыбнулся своей опасной улыбкой, и в ней не было ничего демонического — только чистая, всепоглощающая страсть к этому человеку, сидящему напротив. — Позволь мне показать тебе, что такое жажда касаний, — сказал он. И Хуа Чэн перевернул их, оказавшись сверху, нависая над Се Лянем, но не придавливая его, а лишь окутывая собой. Он начал медленно. Сначала он просто провёл пальцами по волосам Се Ляня, спускаясь к затылку, массируя кожу головы. — Ты даже не знаешь, — прошептал Хуа Чэн, касаясь губами его ключицы, — как я мечтал о том, чтобы ты просто потянулся ко мне во сне. Чтобы твои пальцы сами искали меня. Я просыпался и чувствовал, как ты зажимаешься, боишься пошевелиться. — Прости, — выдохнул Се Лянь. — Нет. Не извиняйся, — Хуа Чэн поднял голову, встречаясь с ним взглядом. — Просто позволь мне помочь тебе. Он взял руку Се Ляня и приложил её к своей груди, под развязавшуюся рубашку. Пальцы Се Ляня коснулись горячей, гладкой кожи, почувствовали мышцы, напрягающиеся под ними. Се Лянь заворожённо смотрел на свою ладонь, лежащую на груди Хуа Чэна. А затем он сделал то, что хотел всю ночь. Он провёл пальцами вниз, по животу, очерчивая кубики пресса. Каждое движение было медленным, исследовательским, почти благоговейным. Хуа Чэн прикрыл глаз, тяжело дыша, но не двигался, позволяя Се Ляню изучать себя. — У тебя шрам, — прошептал Се Лянь, касаясь тонкой белой линии на боку. — Давний, — ответил Хуа Чэн, — ещё до того, как я пошёл на Тунлу. Се Лянь наклонился, оставляя поцелуй на шраме. Язык слегка коснулся кожи, и Хуа Чэн вздрогнул. — Гэгэ, — его голос дрогнул. — Если ты продолжишь, я не сдержусь. Се Лянь поднял на него сияющие глаза, в которых не было ни капли страха. Только жажда. — А я и не прошу тебя сдерживаться, — сказал он. — Дай мне всё. Дай мне чувствовать тебя всего. Этого было достаточно. Хуа Чэн обхватил его лицо руками и поцеловал. Глубоко, жадно, до хруста в костях. Он целовал его так, будто пил сок жизни, а Се Лянь отвечал, вцепляясь пальцами в его спину, царапая кожу, притягивая к себе так сильно, как только мог. Се Лянь хихикнул, прижимаясь к нему. И больше не убирал рук. Тактильный голод ушёл, превратившись в тактильную любовь. Самую настоящую, горячую, живую. Ту, что способна была вылечить даже восьмисотлетние раны.