сына

𓇼 ⋆.˚ 𓆉 𓆝 𓆡⋆.˚ 𓇼

Макс проебался. И однажды очень, очень сильно. Это произошло в один из тёплых апрельских вечеров — как и всегда, друзья с колледжа устраивали вписку на природе. Шашлыки, беседки, пропахшие насквозь средством от комаров, дешёвый алкоголь — одним словом, романтика.  Кто-то поставил Макса Коржа, кто-то ржал над тупым мемом, а в воздухе застыла сирень, которая остаётся в носоглотке, даже когда ничего не приходит на ум. Максим учился в Киновидеотехническом колледже, поэтому сокурсники были довольно креативными и смешными.  Они играли в «Правда или Действие»: парни надевали парики и мини-юбки, изображая то смешных бабулек со скамеек, то просто глупых блондинок. Играли в «Снежный Ком», готовясь к английским парам с Ларисой Николаевной: девушки начинали с классического «За окном шёл дождь...», парни дополняли безобидным «...её переехал камаз», а Макс заканчивал пьяным «С вами был, как всегда, я — Брайн. До скорой встречи, пока!». И, конечно же, вписка не могла называться впиской без «Бутылочки». К этой игре уже все валялись на диванах, креслах и даже полу — кто-то сползал на сырую после дождика траву и тихо посапывал, уткнувшись носом в чужую кожанку. Голова кружилась неимоверно, а единственное, чего просил мозг, так это отключиться на ближайшие часов так двенадцать. Но неугомонные гормоны дышали в затылок — требовали тактильного контакта, едких от спирта поцелуев, ну и, напоследок, мошпита для X и Y хромосом. Конечно, Макс проходил биологию вплоть до поступления в колледж, но... Но помнил он её, по правде говоря, не особо. К тому же, кто вообще думает о биологии, будучи под лекарственным абсентом? Или о бионике... Да хуй с ней. Так и решил Макс после того, как бутылочка указала на них с Машей — точнее, Марией, как она просила её называть. Они смазанно, сонно и влажно переминали губы друг друга. У Марии был розовый, прямо барби-блекс, который отдавал дыней. У Макса же — один спирт и пробудившийся тестостерон, которого он даже не искал в своём, по его мнению, дрыщавом и уродском теле. Дима уже крутанул бутылку дальше, двигаясь на задворках сознания. Мария же медленно отлипла, как хрустящая, ворсистая липучка на детских кроссовках, и по-кошачьи улыбнулась. Она провела нарощенным ногтём по чистому подбородку Макса, вильнув бёдрами, и ушла в дом.  Тарасенко провожал её расфокусированным взглядом. Она исчезла за дверью, оставив после себя приторный запах ванильного геля для душа, который смешивался с табачным дымом от самодельного кальяна. А потом он последовал за ней зачем-то. Он нашёл её на кухне — та тыкалась в телефон, клацая ногтями по потрескавшемуся экрану старого айфона. Макс подумал, может, какое-то видео сняла или переписывалась с кем-то. Если Брайн скажет, что не помнит оставшуюся вписку, то страшно соврёт. Просто, честно говоря, он не хочет вспоминать ночь. Их можно бесконечно оправдывать: 16 ему, 22 ей — совсем ещё молодые и глупые; бушующие гормоны, тестостерон и эстроген, да и к чёрту эти тупые термины — банальный алкоголь, стояк и влажная пизда; его осторожные «не больно?» и её уверенные «давай без...». И как бы Максим ни ненавидел биологию, сука, в ту ночь он чисто на этих инстинктах и двигался, походу. Когда через месяц они встретились в туалете колледжа и она показала положительный тест, Макс, без лишних слов, умер. Умер.  Блять, да его погребли заживо этими, сука, двумя красными полосками. Это же он! Его вина! И что, что она старше, что она стонала, прося жёстче; что вообще не он-то её заставлял? Что теперь-то это изменит, а? Он же всегда был правильным. Удобным, красивым, прилежным сыном, братом и учеником. Да не мог он такую подляну устроить ей, так тем более и своим родителям! Не мог он вот так похоронить свою молодость и всю последующую жизнь: ведь ребёнок — это навсегда. Он умер в туалете колледжа мгновенно и без анестезии. Пришёл в себя только через пару минут, когда услышал, как за дверью кто-то громко смеётся и зовёт на пару по технологии звукозаписи.  Он вытер холодный пот со лба, убрал тест в карман и вышел, улыбаясь, будто ничего не случилось. Хотя нет. Кое-что всё-таки реально случилось и его не отпускало. Поэтому на обеде он позвонил единственному человеку, которому доверил бы такой страшнющий и опасный секрет. — У тя пар сёдня нет шоле? — тут же сонно и возмущённо донеслось из телефона. — Ян, это пиздец, — Макс судорожно втянул сквозь стиснутые зубы спрессованный воздух. На том конце провода подозрительно стихло. Макс в своих прикрытых веках увидел напряжённый силуэт лучшего друга и нахмуренные брови. — Ты родил? — как во все предыдущие года их крепкой дружбы, пошутил Рейзен, зевая. — Нет, но Мария через девять месяцев. И Макс это сказал ну уж слишком правдоподобно. Ян подумал: да ладно, опять увязался с актёришками на пары, где задавали вытворять полную хуетень, лишь бы побороть социофобию и быть готовым ко всему. Но... блять. — Клянись, ёптить, — озадаченно выдохнул Ян. По звукам Макс понял, что тот присел на кровати. — Клянусь. Матерью клянусь, Ян, — выдал жалобно Макс, присев на корточки в мужском туалете на четвёртом этаже, куда никто не заходил. Что-то упало в комнате Рейзена, и оба синхронно вздрогнули. — Макс... — начал сочувствующе тот, а Тарасенко почувствовал, как ком в горле нарастает ещё активнее только от этой интонации. — Давай сегодня встретимся, — он отвернулся в сторону, чтобы в динамик не попал шмыгающий нос. — Пожалуйста. Ян помолчал ещё, и Макс шестым чувством ощутил, как тот закусывает припухшую после сна губу. — Конечно встретимся, Макс, что за глупые вопросы... Дальше историю Максим тоже помнит. Конечно же, он всё-всё помнит — а если забывает, то заглядывает в галерею, где архивирует каждую минуту своей нелепой жизни. Она состояла из наитупейших пар по инженерной графике, смятых банок из-под энергетиков и походов в кальянку. И в какой-то момент ему пришлось пережить... это. Девять. Ебануто. Долгих. Месяцев. С Марией он виделся каждый день, ведь был правильным и чересчур добрым — таскал за неё все сумки уже на второй день после новости, держал за руку, ходил на все эти cтрёмные УЗИ. В том числе и на то, где должны были сказать, кто у них будет. Макс не хотел знать. Он вообще не любил ничего загадывать. Не хотел расстраиваться или радоваться заранее, ведь всё же не они выбирали, а как распорядилась судьба, так и пусть.  К тому же, он не хотел увидеть непонимающее лицо ребёнка, которого не приняли молодые родители только из-за своего пола, который не он-то и выбирал вообще-то. А получался, если что, из-за генетики и по полной «вине» как раз родителей. Поэтому он просто сидел в пластиковом кресле рядом с кушеткой, смотрел на экран и молчал. Мария же нервно покусывала губу, водила пальцем по животу, будто пыталась угадать. Она, в отличие от Макса, была до самого Сатурна уверена, что будет дочка. Мечтала днями напролёт, как они будут вместе выбирать ей платья, как она научит её краситься, какая у них будет особенная, девчачья связь.  Врач водила датчиком по животу Марии, что-то бормотала про размеры, про сердцебиение, про то, как хорошо лежит малыш. — Ну что там? — слегка напряжённо кивнул Макс. Та, не оборачиваясь, заулыбалась и бросила: — Ну что ж, папа, готовьтесь — у вас сын. Робинсон замерла. Макс увидел, как её лицо вытянулось, как уголки губ поползли вниз, как она сжала край кушетки побелевшими пальцами. Она не сказала ни слова — просто закрыла глаза и отвернулась к стене. — Сын? — переспросила она неверяще. — М-может там ещё изменится что-то? Врач мягко улыбнулась, показывая своим пальцем прямо в монитор, где всё было очевиднее некуда. Она пожала плечами, что-то записывая в карте, и вышла из кабинета, оставив их вдвоём.  Мария ещё минуту лежала молча, а потом резко села, схватила сумку и вылетела в коридор, даже не взглянув на Макса. Тарасенко остался сидеть. Смотрел на погасший экран монитора, где только что билось маленькое сердце с настойчивостью, которой у самого Макса уже не оставалось.

«Сын».

Он повторил это слово про себя несколько раз, пробуя на вкус. Оно было твёрдым, как камешек. И где-то глубоко внутри что-то дрогнуло. Чувство, у которого реально не было названия.  Он подумал о том, каким будет этот мальчик. С его глазами? С её носом? А, может, он будет совсем-совсем уникальным и ни на кого не похожим?  Он вышел из кабинета и увидел Марию — она стояла у окна, курила, хотя беременным нельзя, и смотрела в телефон. Её плечи были напряжены, а губы сжаты в тонкую нитку. Помимо совместных походов в больницу, в жизни Макса ещё случались традиционные созвоны с мамой. К слову, о ней. Человек, которому Макс, если бы было можно, вообще бы не стал рассказывать о своём фатальнейшем проёбе, узнала второй — после лучшего друга. Вернее, официально-то не узнала, но почувствовала, ведь «Максим, женская интуиция меня ещё никогда не подводила!». Женщина, которая знала дольше и лучше всех своего мальчика, первая почувствовала какие-то биологические штурмы. Её сын всегда был тихим, интровертным и замкнутым в себе, но... но не настолько же, Господи.  Он перестал звонить первым, отвечал односложно. Когда она приезжала в гости — а приезжала она раз в две недели, — он сидел на кухне, смотрел в одну точку и крутил в руках пустую кружку, даже не делая глотка. — Максим, — она положила ладони на стол, накрыв ими ладони сына. — Ну я же вижу, что тебя что-то гложет... — Всё нормально, мам, — на автомате ответил Тарасенко, смотря куда угодно, лишь бы не на неё. — Вот кому-кому, а родной матери не соврёшь, — она подняла важно носик и добавила: — Я ведь всё равно узнаю, сынок. И этот «сынок» вот вообще нихуя не в тему был. Точнее, ещё как в тему, но Макс раскололся именно на нём — подумал вдруг, а как он должен такие же взаимоотношения выстраивать со своим сыном, как его мама с ним? Боже, он — самый худший кандидат на роль отца! Причём какого угодно: хоть пьющего, хоть ушедшего за хлебом, хоть из американских фильмов — фермера-убийцы.  Ну убили в нём этот актёрский талант, что поделать! Мама Максима была... нет, он её, безусловно, любил, и даже не потому, что так правильно и так удобнее. Она правда была удивительной женщиной, которая подарила ему жизнь, материнское тепло и сбывающуюся потихоньку мечту — стать великим режиссёром самых крутых ужастиков. Но Наталья была женщиной довольно строгой и весьма принципиальной. Поэтому первое, что она сказала с приложенной ладонью к открытому в ужасе рту и распахнутыми в разочаровании глазами, Макс услышал: — Она хоть совершеннолетняя была? Из ярёмной ямки выползло всё оставшееся в запасах тепло и функционирующий воздух. Макс мёртвым языком пробормотал сломленное «Да». Мама глубоко и ужасно-поражённо выдохнула, всё ещё не убирая ладони с груди. На секунду Макс пожалел, что рассказал ей, а не папе, который бы не смотрел на него, как на позор семьи. Отец у него был человеком другого склада — молчаливым, немногословным, никогда не лезущим в душу. Он бы выслушал, хмыкнул, сказал что-то вроде «Ну, бывает» и ушёл в гараж дальше копаться в старой машине.  Без осуждения. Без этого пронзительного материнского взгляда, от которого хотелось провалиться сквозь пол.  Ну а ещё жизнь решила посмеяться над Максом в абсолюте — доказала, что шутки про беременных нихуя не шутки, и должны с ним случиться уже сейчас.  Поэтому он самостоятельно ходил в Пятёрочку в три часа ночи за маринованными баклажанами и просирал все вписки и отдых, тратя свободное время на неё одну.  На день рождения кого-то из её подруг они пришли вместе — она ведь беззащитная, не может никуда одна. Макс, как обычно, мирился и пил за двоих — младенцу же нельзя. А то, что он сам был малолеткой, уже давно никого не смущало. И то, что в прокуренной хате пила взахлёб беременная, тоже. Он реже играл в подростковые глупости, но один раз — всего один — прослушал правила и проиграл спор. И все подруги начали на него пискляво и пьяно давить. В итоге они всей гудящей оравой пришли в ближайший тату-салон и... Не имя, нет, слава богу — он бы повесился, если бы на его теле навсегда осталось её имя. Просто черепок. Маленький, под правой подмышкой, в районе груди. Девочки по-свински ржали, шутя: «Прям как тот абсент, после которого вы потрахались без презика!». Теперь он сидел на кухне у неё в общаге и слушал, как она говорит по телефону с подругами, смеясь над ним за его спиной — он слышал своё имя в каждой фразе, но смахивал всё на беременность. Сам того не замечая, чесал подмышку до кровавых полос, а потом выдыхал: «Да это кот мой, Тигра, поцарапал, всё нормально». Каждое утро он стоял перед зеркалом, начинал ненавидеть себя больше и вбивал принудительно мысль в голову: «Всё наладится. Она хорошая, и ты полюбишь её». Но сердце, блять, орало, что нихуя, пацан, любовью там и не пахнет. От этого становилось трудно дышать. Как сказать своей девушке, которая в самом-пресамом уязвимом и почти священном состоянии, что ты её, оказывается, блять, не любишь? Тарасенко не знал любви. Не знал, что прописывал в сценариях к скетчам между Оливией и Ботаном, что вызывает у него Тигра, что он чувствует к будущему сыну. Он не знал. Любовь оставалась загадкой, но теперь жуткой и бессмысленной. За этими мыслями он просидел вплоть до самых родов. Робинсон звонила ему из роддома и просила держать за руку, но почему-то именно в этот день такси попало в длительную пробку на Приморском, Макс забыл зарядку, да и вообще таксист не спал целые сутки.  Поэтому повезло: он не травмировал себя этим женским кошмаром и страшной участью, которые не сравнились бы ни с каким хоррор-квестом и ужастиком, а Макс, между прочим, знал, о чём говорил.  Он сидел в пустом коридоре роддома, слушал её крики сквозь закрытую дверь и молился, чтобы это поскорее закончилось. Биологические штурмы наступили, на удивление, после пытки. С ребёнком было всё лучше некуда — здоровый, увесистый, даже легко дышит. Что не скажешь о молодой маме. Опять же: Макс не любил вспоминать всё то, что происходило после вечера апрельской вписки. Да и не хотел лишний раз жаловаться, как-то просить внимания и принижаться. Ну развела его — молодого и уже достаточно популярного блогера — на миллионы. Ну точнее, как на миллионы? Просто вынесла ему мозг требованиями денег на «компенсацию морального ущерба» и «закрытие рта».  — Ты представляешь, что будет, если я расскажу всем, как ты меня трахал, а потом бросил с ребёнком? — говорила она, листая его подписчиков в телефоне. — Ты же блогер, Брайн, мать его, Мапс. Твоя репутация — это всё. А я могу сделать так, что никакой Т-Банк не подпишет с тобой рекламный контракт. Макс молчал. Страх въелся бурлящей, неоново-жёлтой кислотой под кожу. Неужели придётся рассказать аудитории?.. Как на него будут смотреть люди?.. Заберут ли сына в детдом, если он сам ребёнок, который не может обеспечить другого ребёнка?.. Ну не почувствовала ничего она к родному сыну, кроме раздражения и злобной усмешки, что нос картошкой, как у отца. В последний раз она повернулась и посмотрела на него в упор. Её глаза были холодные и сухие. — Хочешь знать, почему я всё это сделала? — равнодушно спросила она, как пафосный второстепенный герой, который гадко предаёт главного. — Ты очень удобный. Молодой, популярный, добрый... Я думала, ты заплатишь и отстанешь. Но ты, оказывается, ещё и долбоёб — взял и почувствовал отцовский инстинкт... Ком в горле стал почти физическим, будто он прикурнул дизельным булыжником.  — Я никогда не любила тебя, — продолжала она, поправляя волосы. — Мне было выгодно с тобой встречаться. А ребёнок — это просто способ тебя привязать. Но ты оказался слишком тупым, чтобы сделать мне предложение и пообещать жизнь, которую я реально заслуживаю. Максик, ты... — насадка блеска для губ хлюпнула, и Мария оценивающе на него посмотрела. — Ты слишком добрый, и это твоя главная проблема. Она цокнула каблуками и исчезла, оставив после себя тошнотворный запах дыни, гены в ДНК младенца и пустоту. Она даже не дала ему имени. Она просто ушла и оставила его с новорожденным сыном, когда ему самому исполнилось только семнадцать. Ненавистный снег колол щёки, красные от стыда и слёз, в день выписки — 25-го января.

𓇼 ⋆.˚ 𓆉 𓆝 𓆡⋆.˚ 𓇼

Эта зима была одной из самых чёрных. Макс ненавидел зимы. Каждый раз в цикле между декабрём и февралём происходил какой-то несусветный пиздец, который было невозможно ни физически, ни морально пережить. Так забавно, что у семнадцатилетки, которая ну просто обязана думать о Доте, кроссовках и алкоголе, наступила послеродовая депрессия. И ведь никто даже мысли не допускал, что она может случиться у папы. Что мужское тело тоже помнит — помнит, как ладони впервые ощутили вес этого маленького тельца, помнит, как внутри что-то хрустнуло и сдвинулось, освобождая место для того, чего он никогда не просил. На всю жизнь, которая продлится, дай Бог, больше завтрашнего дня, Макс запомнит, когда в руки положили тёплый, дышащий комок и сказали на выдохе: «Держите, отец». Малыш пах молоком и теплом. От него шло такое спокойствие, что Макс сходил с ума: как этот маленький человек (целый человек! просто с ума сойти!) может быть таким беззащитным и одновременно таким сильным? Как он может вот так доверчиво лежать на его руках, сжимать его палец своими крошечными пальчиками и смотреть на него так, будто видит Бога, который только что помог ему появиться на свет? Макс смотрел в эти глаза — мутные, сощуренные, ещё не научившиеся фокусироваться — в ответ, боясь вдохнуть глубже. Он проводил пальцем по щеке сына. Она была такой мягкой, что казалась нереальной. Крошечные ресницы, бровки, ноготочки на пальцах, которые слабо держали его и не отпускали. Он хотел защитить его. Этого маленького, но такого живого человечка, который не просил рождаться, не просил быть брошенным матерью и не просил жить с отцом, который сам ещё не успел пожить, похоронив свою единственную молодость. Максим хотел дать ему всё, что у него самого страшно отобрали — покой, тепло и уверенность в том, что завтра будет день, а не просто продолжение кошмара. Мама... Мама была в ужасе и горько плакала — теперь уже отбросив все «правильно» и «что подумают люди?». Она плакала над своим сыном и теперь уже внуком, у которых всё совсем не справедливо пошло наперекосяк. А она — женщина, которая готова была разбиться в лепёшку ради своей семьи — ничего не могла исправить. Только приезжать, только держать на руках этого крошечного мальчика и смотреть, как её собственный сын тает на глазах, превращаясь в тень себя прежнего. Она приезжала, в основном, одна, без отца — тот, как всегда, работал и просто был не тем человеком, который мог бы помочь, не чувствуя себя при этом нелепо. Ему было проще перевести нужную сумму, поставить лайк на фото с внуком и узнать, что Макс заканчивает колледж с фиолетовым аттестатом. Он не приходил в роддом, не держал внука на руках, не говорил «сынок, ну ты не кисни, всё наладится». Он просто был где-то там, на периферии, как белый шум, который слышен, но нихуя не имеет значения. Макс его не винил. Просто он был таким человеком, а Макс просто взял от него многое — это терпеливое молчание в тряпочку, привычку справляться в одиночку и неспособность просить о помощи. Он смотрел на своего отца и узнавал в нём всё чаще себя, теперь понимая, насколько тяжело быть тем, кто молчит, когда изнутри всё горит чёрным, едким пламенем. Мама приезжала и качала на руках внука — напевала какие-то старые-старые песни. Даже не советские, а какие-то на забытых языках, из миллиона других жизней в чернющей галактике, в которой Макс теперь совсем потерялся. Её голос был низким, чуть дрожащим, и этот звук проникал куда-то под рёбра, в самое нутро, заставляя мальчика затихать и прикрывать глаза. Макс сидел рядом и смотрел на них — на свою маму и своего сына — и не мог понять, почему сердце одновременно болит и тянется к этому теплу. Ей приходилось успокаивать внука, а в редкие минуты, когда тот затихал, видеть собственного сына — раздавленного этим чёрным небом, не способного на своих острых плечах нести весь этот мир и просто желающего поспать чуть подольше в этой бесконечной ночи. Она ничего не могла сделать: только обнять его, прижать к своему боку, как в детстве, и шептать ласково, что всё будет хорошо. Ещё был Тигра. Рыжий, нагловатый, с вечно вздёрнутым носом, который он везде совал, потому что надо было знать всё — кто пришёл, что принесли, куда исчез Макс. Он царапал обои, лез в шкафы, проверял каждый угол, но при этом, стоило Максу лечь на диван, Тигра тут же запрыгивал на его грудь, топтался лапами, урчал, и засыпал только так. Кот появился в их доме, когда Максу было лет тринадцать — отец принёс его с помойки в картонной коробке и поставил на кухонный стол. — Сидел в мусорке, — сказал Сергей коротко, не глядя ни на кота, ни на сына. — Жрать просил. Макс тогда, мягко говоря, прихуел. Его отец — молчаливый, сдержанный, никогда не проявляющий эмоций — вдруг притащил домой бездомного котёнка. Мама ахнула, а котёнок всё пищал, пытался выбраться из коробки, цеплялся за края крошечными когтями. Тигра стал его первым ребёнком. Он спал у Макса на подушке, требовал еду в три часа ночи, драл обои и приносил в зубах мёртвых мух, которыми гордился, как охотничьими трофеями. Он был наглым и своенравным, но когда Макс плакал — а плакал он тогда всё чаще, — Тигра просто приходил и мурлыкал так, что вибрация расходилась по всему телу. А теперь, когда в доме появился Илюша, Тигра отнёсся к этому с королевским спокойствием. Он подошёл, обнюхал свёрток, фыркнул, будто говоря: «Ещё один? Ну, ладно, места хватит». И лёг рядом, положив голову на край кроватки, как страж, который не знает, кого охраняет, но знает, что это важно. — Ну что, Тигра, — сказал он тихо, — теперь у тебя есть маленький бро. Не обижай только. Кот посмотрел на него с таким выражением, будто говорил: «Ты вообще видел, кто здесь главный?». Но уши его были прижаты к голове, и он не сводил глаз с младенца, как будто уже обещал его защищать. О сыне знал ещё Рейзен и... и абсолютно случайно, совсем ненарочно, Настя. С ней они познакомились не так давно — на хоррор-квесте около двух лет назад. Тогда Макс ещё был Брайном — улыбающимся, смешным, с подходящим мемом на любой случай. А Настя была просто девушкой с каре и с чёлкой, которая орала громче всех и смеялась так заразительно, что даже самые страшные монстры казались смешными. Просто в одну из особенно тяжёлых ночей пришли не мрачные, а именно чёрные, пропахшие чернью, прахом и гнилыми отходами мысли, которые запустили поистине смертельный яд в грудь. На тот момент ребёнок должен был родиться через неделю, а он стоял на кухне с овощечисткой и расцарапывал ею тонкие бока. Обгрызанными ногтями доколупывал чуть ли не до мяса место с татуировкой. Кожа вокруг была красной, воспалённой, с корочками запёкшейся крови, но он не чувствовал боли — только зуд, только желание выцарапать эту память из-под кожи. И самое страшное, что боль впервые не помогала. Физическая не глушила моральную — эта чёрная чернь в груди лишь стремительнее и незаметнее разрасталась, поглощая все внутренние органы, вплоть до самого слабого, избитого и наполовину умершего сердца. Оно всё ещё билось, но как-то вяло и будто из вежливости, не способное сказать «нет». Да, именно тогда Макс и позвонил Насте, разделив с ней ненарочно самую страшную истерику в своей жизни. Теперь Макс жил не один, а пытался сделать так, чтобы он и организм малыша хоть как-то функционировали. Видео на Ютубе помогали кое-как, созвоны с Настей и её понимающей мамой уже лучше, а вот родная мать сына — нихуя, как ни странно. Илья. Маленький Илюша. Макс решил назвать его так. В голове и даже телефоне не нашлось ни одного Ильи, с которым бы он мог подсознательно ассоциировать это имя. Оно просто пришло, как просыпающееся на персиковом востоке солнце, которое слабо-слабо закололо чем-то светлым сердце изнутри. Как тысячи микроиголок, которыми как-то умудрялись лечить азиатов. Как неощутимое мерцание далёких звёздочек на чёрном-чёрном небе. Пусть будет Илюшей. Макс боялся назвать это любовью, ведь попросту не знал её, да и к тому же, чёрной зимой он видел больше хуёвого, чем хотя бы смахивающих на радость моментов. Но отцовский инстинкт начинал шевелиться, ржавые шестерёнки в мозгу скрипуче шаркать, а руки дрожать одновременно от страха и от новых звуков малыша. И всё же он болел. Макс неизлечимо страдал головой. К нему приходили Ян и Настя — кстати, именно так они и познакомились. Глупо, правда? Друзья помогали разводить молочные смеси, успокаивать такого же испуганного, как и папу, мальчика и... чёрт возьми, да воспитывать его. Ян приносил диетическую корейскую еду, потому что Макс забывал, что его собственное тело тоже требует внимания. Он приносил готовые обеды и от своей мамы, расставлял их в холодильнике и молча убирал пустые тарелки, которые Макс даже не помнил, что доставал. Иногда он просто садился рядом, брал Илью на руки и говорил: «Иди поспи хотя бы час. Я посторожу». Настя приходила чаще — она была мягче и тише. Она не говорила лишнего, просто брала на себя всю бытовую рутину: стирала пелёнки, мыла бутылочки, гладила распашонки. Она сидела с Ильёй часами, позволяя Максу просто лежать и смотреть в стену. По ночам было особенно тяжело. Он спал на полу, отдавая свою одноместную кровать ему — сыночке, масенькому, Илюшеньке. Лежал на боку, уже на автомате поглаживая это крохотулечное не то чудо, не то проклятье. Лежал и плакал. Макс не умел по-нормальному плакать — что-то прозрачное собиралось в уголках глаз, стекало незаметно по бледным, ввалившимся щекам, и всё. Даже не скукоживалось лицо, не краснели щёки и не шмыгал громко нос. Как будто он начал умирать и внешне тоже. Под глазами залегли тёмно-сливовые круги — такие глубокие, что казались синяками. Губы потрескались, кожа на костяшках пальцев была обгрызена до мяса, волосы висели сальными сосульками, потому что он не помнил, когда в последний раз мыл голову. Он перестал смотреть в зеркало. Был уверен, что увидит там чернь. Иногда — редко-редко, как солнечный зайчик в пасмурный день, — Илья пыталсч улыбнуться. Макс не знал, можно ли назвать эту гримасу улыбкой — просто уголки губ поднимались, глаза смешно щурились, и казалось, что этот маленький человечек видит что-то, чего не видит он. Наверное, что-то доброе. В такие моменты Макс садился на полу, брал сына на руки и прижимал к груди. Чувствовал, как бьётся его крошечное сердечко, как он ровно дышит, как иногда замирает, чтобы понять, а как всё-таки двинуть ножкой. Но потом Илья засыпал. Или начинал плакать. Или просто переставал улыбаться. И чернь клубилась дымом в лёгких, заставляя дышать через открытый рот. Макс не знал, как долго это будет продолжаться. Знал только, что не может остановиться и что боль с ним до самого гроба, который уже пора покупать. Спиной чувствовал осуждающий, но такой манящий блеск овощечистки. И ничего не мог с этим поделать. Он прятал её. Убирал в самый дальний ящик, завязывал в пакет, клал на верхнюю полку, где не мог достать. Но она всё равно находилась, будто притягивала его магнитом. Зимой всё было чёрным. И даже слишком, слишком чёрным.

𓇼 ⋆.˚ 𓆉 𓆝 𓆡⋆.˚ 𓇼

Чёрная чернь совсем тихо, осторожно и не спеша выветривалась из квартиры, сменяясь на что-то менее болезненное. По краям всё ещё тлели чёрные края, но посередине уже покоилось что-то тёмно-серое даже со светло-серыми просветами. Всё это происходило очень медленно, как оттаивание замёрзшей реки весной. Илюша рос. Это было странное и пугающе-прекрасное зрелище — наблюдать, как твой ребёнок превращается из беспомощного комочка в маленького человечка. Первая улыбка случилась, когда Илье было около месяца. Макс тогда стоял над кроватью, с лёгкой, подростковой щетиной и просто смотрел на сына. И вдруг этот маленький рот искривился в странной гримасе, а потом уголки губ поползли вверх — неуверенно, как будто пробуя новую мышцу. Макс замер, а потом позвал всех, кто был дома — и все вместе они начали смотреть на это чудо, которое было настолько добрым и счастливым, что подарило каждому близкому улыбку. Первое «папа» он сказал в год и два месяца. Макс сидел на полу, разбирал какие-то бумаги, а Илья ползал рядом и стучал погремушкой. И вдруг, без всякого повода, чётко и ясно — «папа». Макс поднял голову так резко, что хрустнула шея. Он смотрел на сына, который сидел на полу и сжимал погремушку в кулаке. И Макс заплакал. Впервые за долгое время не от боли, а от переполняющего чувства, которое не помещалось внутри. Первые шаги Илюша сделал в присутствии Насти и Яна. Рейзен что-то напевал корейское, водя руками по воздуху, а Бурчуладзе по-доброму улыбалась, протягивая ладони Илье. Тот смеялся вместе с ними, и на такой невозможно яркой ноте привстал, оперевшись неуклюже ручками об пол. Он потопал вразвалку к ребятам, подняв забавно руки вверх так, будто нёс невидимую штангу, которая постоянно валилась то вправо, то влево. Щёки Яна заалели от радости, а Настя заулыбалась уголками вниз — так тепло и трогательно стало ей. По пути Илюша грохнулся на копчик, из-за чего непонимающе посмотрел на ребят, а Настя сразу начала: «Ничего-ничего, малыш, всё хорошо...», притягивая его к себе поближе. А Ян начал сладко: «А кто это у нас тут сделал первые шажки? А кто это у нас тут умница?». Макса тогда не было дома — разбирался с документами, пытался понять, когда проходить сыну первые медосмотры и что делать с квартплатой. Он вернулся уже вечером, и Настя с Яном наперебой рассказывали ему, как Илья топал, как падал, как снова вставал. Сынуля, увидев его, заулыбался и пополз к нему, и Макс понял, что это неважно — пропустить первый раз. Важно быть здесь, когда это произойдёт снова. Первый годик они отметили в тёплом кругу близких — а Настя с Яном даже притащили с собой мам, которые вскоре разговорились с мамой Макса. Сергей — дедушка годовалого внука — не явился, впрочем, как и всегда, зато заказал вкусный и, по меркам тех лет, дорогущий торт. Медовик, покрытый белой мастикой и сладкими фигурками смешариков. Илюша обожал этот мультик — с распахнутыми на всю глазками смотрел на заряженного бешеной энергией Кроша и тихого, молчаливого Ёжика, и смеялся, хлопая в свои маленькие, неумелые ладошки. Такие мультпросмотры для Натальи были минутами покоя: она просто сидела рядом, гладя внука по ещё лысой макушке, и дышала спокойнее. Она смотрела на своего сына — уже не мальчика, а мужчину, который сам резал торт, разливал чай и улыбался гостям. Её сердце сжималось от гордости и боли одновременно: гордости за то, каким стал, и боли за то, через что ему пришлось пройти. В тот год Макс начал снимать новую рубрику на канале, которую совершенно спонтанно придумал. Просто мама в какой-то момент ну уж слишком переволновалась по-женски, визгнув: «Хоть готовить научись, а то ребёнку есть нечего!». Так и родился «Брайн пытается готовить», где он пытался не сжечь всю квартиру. Внутренне он выл от своей тупизны и бездарности, но всё это на автомате прикрывал шутками и колкой иронией, и от этого становилось, ну... легче? Смех в комментариях в Инстаграм (ведь Ютуб снова посчитал его малолеткой), лайки, подписчики, — это было странное, но действенное лекарство. Чужие люди верили в него больше, чем он сам. И эта вера, как ни странно, работала. Илюша был тихим и спокойным ребёнком, на удивление, — играл преспокойно себе в песочнице, что-то загружал в свои грузовички и насыпал в разноцветные формочки, и выглядел очень-преочень сосредоточенно. Он не хмурился — просто затихал весь и что-то делал ручонками. Его было довольно легко увлечь, ведь он ещё, ко всему прочему, был чересчур любопытным. И нет, он не ограничивался банальными «а почему трава зелёная?» и «почему небо голубое?». Он был особенным (по крайней мере, для Макса точно) и спрашивал: «А почему мы не можем летать, как ангелы?», «Зачем мне игрушечные грузовички, когда есть большие?», «А где моя мама?», «Папа, почему ты один?», «А что такое любить?». Вся эта тихая, но безумно любознательная почемучка сводила Макса с ума, а он вообще-то был человек терпеливый и мягкий. Поэтому лучшими подарками сыну стали красочные, почти научные комиксы, книжки и огромные наборы Лего. Некоторые психологи говорили, что у ребёнка проблемы с концентрацией внимания, а Макс почти кричал на них: «Ну я же отец, я же вижу, как он книжки часами читает на одном месте!». А потом он пригляделся и увидел, как Илюша вечно дёргает пальчиками, пытаясь найти себе занятие, лишь бы занять чем-то руки. И подумал, ну, просто такой вот у него сыночек. Маленький, любопытный, вечно ищущий, чем бы заполнить пустоту внутри. Как ни крути, вот уже как три года Максима окружали близкие и родные, поэтому страх сменялся трогательным осознанием, что ему помогали, его спасали, и не просили ничего взамен, искренне проникаясь ситуацией. Это не могло оцениться ни в одну денежную сумму. И Макс, сам того не замечая, учился принимать эту помощь, не чувствуя себя при этом слабым. — Давай, Илюшенька, ещё раз: страна — Россия, город — Санкт-Петербург... — смотрела на него терпеливо бабушка, надев прямоугольные очки. — Уыца — Еголава, дом... — Мам! — прикрикнул вдруг из спальни Максим. — А ты не видела мои очки? Наталья приподняла голову, всматриваясь в силуэт сына, не на шутку задумавшись, и ответила: — Посмотри за зеркалом в ванной, может, Ян туда засунул! А Илюша на мгновение прям перестал дышать. Он просто шокированно уставился на бабушку и начал ждать серьёзных объяснений. Наталья заметила это лишь тогда, когда Макс зашёл к ним на кухню и показал найденную вещицу, довольно улыбаясь. — Ой, внучок, ты чего это? — она отпрянула слегка от неожиданности и заулыбалась. Максим подошёл сбоку, вглядываясь в лицо сына и пытаясь понять, что же у него творится в маленькой, каштановой голове. — П-паучаеца, это... твфая мама? — он тихо и поражённо прошептал это, глядя на папу. Максим тепло засмеялся и, улыбнувшись глазами, ответил: — Ну конечно, Илюша! Это моя мама, и она родила меня. А... ну а я тебя уже, — Тарасенко было жутко лень вдаваться в подробности рождения Ильи, так что ответил полуправдой. Тот нахмурился, отвернулся и кивнул. Он и не думал, что его папа был тоже когда-то маленьким мальчиком, которого обнимала мама. Это открытие перевернуло что-то в его маленькой голове. Папа был чьим-то сыном. Папа тоже был маленьким. И это делало его одновременно ближе и каким-то другим — более настоящим, что ли. — Короче, позвонил я Егору, — вышел с балкона Ян с Настей. — Туда ехать около часа, но там все походу опаздывают, — подбадривающе усмехнулся он. — Ну и ладно, приедете как приедете, главное, что ждут, — проговорила весомо Наталья. — Ох, сынок, я так рада, что ты наконец развеешься! Она подняла руку и взъерошила кудри сына, который прикрыл глаза и робко улыбнулся. Она не подкалывала его «Только на этот раз без внуков» и не напоминала лишний раз «Много не пей». Рядом с ним, на этот раз, были близкие друзья, которых она хорошо знала и была уверена в них, а поэтому паники в их доме больше не было. Настя подошла к Илье, который стоял с Тигрой в обнимку, присела на корточки и с загадочным видом протянула руку в кулачке. — Илюш, а у меня тут кое-что есть, — она разжала ладонь, и на ней оказался шуршащий пакет с печеньем с глазурью — их она пекла с мамой от безделья, просто чтобы провести время вместе. — Это тебе. Илья сначала настороженно посмотрел на незнакомую еду, но потом улыбнулся и взял двумя руками. — Внучок, — ласково, но наставительно сказала бабушка из-за его спины, — а что надо сказать Насте? Илья поднял на неё свои огромные глаза, серьёзно нахмурился, сосредоточенно подумал и выдал: — Паше-е-еба! Ян заливисто засмеялся, запрокинув голову, а Тигра, кажется, уже начал привыкать к тому, что этот дом — сплошной цирк. — Да пожалуйста, — выдохнула Настя, трепля его по голове. — Расти большой, хорошо? Ребята надели утеплённые куртки, ведь выезжали за город, попрощались с Илюшей, Натальей и Тигрой, и предвкушающе зашагали навстречу новым впечатлениям. Илья стоял в дверях, держа кота на руках (Тигра снисходительно позволял себя носить, хотя явно считал это ниже своего достоинства), и смотрел вслед папе. — Бабуфка, — спросил он тихо, — а папа веънёца? Наталья присела рядом с ним, обняла за плечи: — Конечно, вернётся, Илюшенька. Он всегда возвращается. Он же твой папа. Илья кивнул, почесал Тигру за ухом и прошептал коту что-то своё, детское, понятное только им двоим. Кот закатил глаза, позволяя себя гладить, но его уши были насторожены: на нём ведь была такая большая ответственность — приглядеть за ребёнком хозяина! Ребята тем временем подходили к приехавшему такси. Зажглась жёлтая лампочка на приборной панели, водитель поправил зеркало заднего вида и мельком глянул на них, оценивая, сколько ещё ждать. Егор — их общий знакомый, с которым они проходили хоррор-квест вот уже как пять лет назад — позвал их всех на свой день рождения. Он работал в маркетинге вместе с Яном, а потому был в общих чертах в курсе ситуации. Даже напрашивался к Максу домой, чтобы понянчиться с мелким, но тот мягко отказывался, ведь слишком жёстко разделял «близких» и «знакомых». Егор решил отметить праздник где-то за Питером, в лесной глуши и на открытой природе, чтобы максимально отвлечься от повседневной бытовухи и вдохнуть хвойного, влажного воздуха. Ян сказал, что Егор пригласил ещё несколько ребят — вроде, они заказывали у него рекламные ролики и организацию клипов, ну, в общем, такие же творческие, как они сами. Настя не придала этому значения, махнув рукой: «Если что, Ян там защитит тебя от всех, не боись». И улыбнулась так, что Макс невольно улыбнулся в ответ. Он залез в машину, и дверь хлопнула, отрезая от дома и этого плачущего дождём города. Над ними парило ускользающее, серое небо. Оно пугливо пряталось в облаках, отдавая чем-то прощальным и меланхоличным — какой-то питерской грустью, которую Макс так любил. Такое небо всегда казалось ему честным. Оно не врало, не пыталось казаться ярким и солнечным, когда внутри всё штормит. Такси тронулось, и город начал медленно отдаляться, уступая место бескрайним полям, тёмно-зелёным деревьям и пустым дорогам. Поднебесье провожало их из города — туда, где, может, будет чуточку легче этого бреда.