Ночной бред

Ночь в их квартире пахла сном, стиральным порошком и чуть пригоревшим тостом, который Бон забыл вытащить из тостера ещё вечером. За окном тёмный город дремал, изредка вздрагивая отдалённым гулом одинокой машины, а в комнате было тепло и тесно от двоих, сплетённых в клубок на разъехавшейся простыне. Парни лежали так, будто их склеили: младший уткнулся носом в ключицу Бона, его пальцы запутались в фиолетовых прядях репера, а губы во сне нашли привычное место на шее, покусывая кожу так легко, будто это был просто рефлекс — даже во сне искать Бона губами. Бон же спал мёртвым, беззаботным сном человека, который вырубился за секунду до полуночи и теперь не слышал ничего: ни посапывания Гю, ни собственного храпа, ни даже того, как его собственная рука слегка сжимает талию младшего, а ноги переплетены с его так, что непонятно, где чьи колени. Идиллия длилась ровно до момента, когда Бон резко сел. Не моргнув, не продрав глаза, не соображая, где он и какой сейчас час, он уставился в темноту с горячечным блеском в зрачках, и через секунду его голос, хриплый со сна, но невероятно серьёзный, разрезал тишину: — Гю. Гю, ты спишь? Просыпайся, это важно. — он дёрнул младшего за плечо, не особо церемонясь. Гю издал жалобный звук, похожий на мяуканье, и попытался зарыться глубже, но Бон уже начал тараторить, размахивая свободной рукой в темноте так, будто указывал на невидимых врагов: — Я их поймал. Они были у нас на балконе, ты представляешь? Я шёл за водой, а они там — сидят, такие, с большими глазами, и переговариваются на своём. Я их запер в кладовке, — Бон сделал паузу, нахмурившись, — но они могут менять облик, слышишь? Поэтому нам нужно быть очень осторожными. Агент 124, ты меня слышишь? Они опасны. Гю, чьи веки всё ещё слипались, с трудом приподнялся на локтях. Его волосы торчали во все стороны, а взгляд выражал только одно: «Господи, я сейчас убью этого человека». Он смотрел на Бона, который сидел на кровати с абсолютно серьёзным лицом, и подробно объяснял, что у инопланетян, судя по всему, есть способность подражать людям, поэтому нельзя пить воду из-под крана, и вообще нужно носить с собой алюминиевую фольгу. — Ты... ты сейчас издеваешься? — прохрипел Гю, трогая свой заспанный нос. — Бон, три часа ночи. Но Бон лишь закатил глаза с таким видом, будто младший был нерадивым стажёром, который не понимает всей серьёзности момента. — Я тебе говорю, это не игра, — отчеканил он, положив руку на плечо Гю и слегка сжав, отчего тот почувствовал, как пальцы репера немного дрожат — то ли от холода, то ли от наигранного азарта. — Ты должен быть начеку. А не смеяться, как последний дебил. Гю всмотрелся в лицо старшего, и внезапно понял: Бон сам в это верит. В этот самый момент. Он смотрел на Гю с вызовом, с той же горячей искрой, с которой когда-то предлагал записать трек про космос. И младший, который ещё минуту назад готов был просто придушить его подушкой и заснуть дальше, не выдержал. Из его груди вырвался тихий, сдавленный смех. Поначалу он просто хихикал, пряча лицо в подушку, но потом смех стал громче, и Гю уже трясло. — Скажи честно, — выдавил он сквозь смех, поднимая глаза, в которых всё ещё стояли слёзы сна, — ты еблан? Бон нахмурился ещё сильнее — так, что между бровей пролегла глубокая складка. Он навис над Гю, навис с явным намерением наказать за непослушание, и его голос стал жёстче, почти как у настоящего агента: — Ты ещё не понял? Это всё серьёзно! От его напора Гю на секунду затих, даже перестал улыбаться. Он вдруг подумал: «Как бы он мне сейчас не заехал, у него же эти дурацкие пиздинки бывают». Но в следующее мгновение тишина треснула. — Лол, — вдруг сказал Бон совсем другим тоном. С той же дурашливой улыбкой, которая делала его похожим на подростка, который только что подложил кнопку учителю на стул. Он посмотрел на Гю ясными, совершенно проснувшимися глазами, и ответил: — Конечно я еблан, а разве не видно? И, не дав младшему даже слова вставить, он просто рухнул на спину, как подкошенный. Его голова упала на подушку, глаза закрылись, и через три секунды по комнате уже разносилось ровное, глубокое посапывание с причмокиванием. Гю сидел, вглядываясь в профиль рэпера, и всё ещё не мог отойти от перепада — от грозного агента к спящему ёжику с приоткрытым ртом и чуть покусанной губой. Он прикусил щёку изнутри, но смех всё равно вырвался наружу — сдавленным фырканьем, которое он попытался спрятать в ладонь. «Боже, — подумал он, — что сейчас было». Он ещё долго сидел, глядя, как Бон во сне кусает собственную губу и довольно посапывает, а потом сдался. Аккуратно, чтобы не разбудить, он улёгся рядом, положил голову на плечо старшего и, прикрыв глаза, прошептал в темноту: — Инопланетяне, ага. Дурак ты. Засыпая, он уже знал, что завтра будет кайфовать, рассказывая Бону о его ночном бреде при свете дня. И правда, наутро, когда солнце заполнило комнату и запах кофе смешался с ароматом яичницы, Гю не унимался: — А что они говорили, эти инопланетяне? — с хитрой улыбкой спросил он, нарезая тост. Бон, стоящий у плиты в одном лишь шортах, недовольно закатил глаза и громко цыкнул, делая вид, что сосредоточенно переворачивает яйцо. — Гю, замолчи. — Агент 124, — пропел младший, подражая вчерашнему тону, — мы должны их допросить. — Гю, я серьёзно! — А я смеюсь, — отозвался тот, пододвигая к себе кружку с чаем. — В следующий раз, когда проснёшься, чтобы рассказать мне про зомби, хотя бы не храпи потом. Разрушаешь весь образ. Бон фыркнул, бросив в него кусочком хлеба, но глаза его смеялись. А Гю поймал хлеб и, жуя, подумал, что с этим ебланом даже ночные кошмары превращаются в комедию.