Пока смерть не разлучит нас

      Люмьер Уолдин стоял у окна и смотрел на город, который никогда не спал. Внизу, за гранью стекла, Ромус сиял огнями, как огромная драгоценность, вставленная в корону мира. Но для Люмьера этот блеск был пустым. Он видел только тени, которые прятались за каждым углом, и слышал только тишину, которая была громче любых слов.       Его комната была маленькой, почти спартанской — только кровать, шкаф и письменный стол у окна. Но в ней было что-то, что он не мог объяснить: чувство, что он здесь не просто так. Он не знал, что привело его сюда сегодня. Может быть, усталость. Может быть, одиночество, которое он пытался заглушить годами, но оно всё равно возвращалось, как прилив, который нельзя остановить.       Он провёл пальцами по стеклу, оставляя на нём мутный след, и подумал о том, как мало в его жизни было моментов, которые можно было бы назвать настоящими. Всё, что он делал, он делал ради кого-то другого. Ради Гедеона, ради Готье, ради идеи, которая была больше его самого. И ни разу — ради себя.       Он знал эту комнату наизусть. Каждый уголок, каждую трещинку в штукатурке, каждое пятно на старом паркете, которое появлялось, когда шёл дождь и вода просачивалась сквозь неплотно закрытое окно. Он знал, сколько шагов нужно сделать, чтобы дойти от кровати до двери — десять, и сколько от двери до окна — семь. Он знал, что если прислушаться, то можно услышать, как тикают часы в холле внизу — их бой доносился сюда сквозь толстые стены, приглушённый и далёкий.       В комнате пахло старым деревом и пылью. Иногда, когда ветер дул с юга, сюда проникал запах сырости и дыма — запах Запретных земель, который он ненавидел и одновременно искал. Он не знал, зачем ищет его. Может быть, чтобы напомнить себе, что мир за стенами этого дома существует. Что он не единственный.       В дверь постучали, и он вздрогнул, хотя знал, что это не может быть никто, кроме того, кого он ждал.       Скэриэл вошёл без приглашения, как всегда. Он двигался бесшумно, как тень, и его глаза сразу нашли Люмьера у окна. Они встретились взглядами, и в этом взгляде было всё, что они не могли сказать словами. — Ты знаешь, что это плохая идея, — сказал Скэриэл, но голос его звучал не как предупреждение, а скорее как утверждение того, что они оба уже знали. — Я знаю, — ответил Люмьер, не отводя взгляда. — Но я больше не могу делать то, что правильно. Я устал.       Скэриэл подошёл ближе, и его тень упала на лицо Люмьера, скрывая половину его черт. У него были чёрные, спутанные волосы, которые никогда не лежали ровно, и шрам над левой бровью — старый, почти белый, но заметный. Люмьер заметил его в первую же их встречу и с тех пор не мог перестать смотреть на него. Шрам был как напоминание о том, что Скэриэл не принадлежит этому миру, миру правил и притворства. — Ты всегда такой честный, — сказал Скэриэл с лёгкой насмешкой, которая не касалась его глаз. — Это твоя слабость, Уолдин. — А ты всегда притворяешься, — парировал Люмьер. — Это твоя сила.       Они стояли в темноте, и расстояние между ними сокращалось с каждой секундой. Люмьер чувствовал, как воздух становится плотнее, как сердце начинает биться быстрее, хотя он знал, что это неправильно, что это может разрушить всё, что они построили.       Но он не мог остановиться. Он больше не хотел быть правильным.       Скэриэл подошёл к нему вплотную. Его дыхание касалось лица Люмьера, и это прикосновение было почти болезненным — как напоминание о том, что он всё ещё жив, что он всё ещё способен чувствовать. Люмьер закрыл глаза, и в темноте перед ним развернулись образы: Гедеон, с его холодной улыбкой, Готье, с его наивными глазами, и этот человек, стоящий перед ним, с его тёмной душой, которая была так похожа на его собственную. — Почему ты всегда выбираешь тех, кто не может тебя любить? — спросил Скэриэл, и его голос был низким, почти шёпотом, как будто он боялся, что кто-то услышит. — Почему ты не выбираешь себя? — Потому что я не знаю, как, — ответил Люмьер, и в его голосе не было стыда. Только усталость.       Скэриэл провёл пальцами по его щеке, и это прикосновение было обманчиво нежным. Люмьер почти поверил, что это сон. Но холод пальцев был настоящим. И боль, которая последовала за этим прикосновением, тоже была настоящей. — Я не могу дать тебе того, что ты хочешь, — сказал Скэриэл, и в голосе его была странная смесь сожаления и жестокости. — Я не умею любить. Я умею только брать. И разрушать. — Тогда возьми, — ответил Люмьер, и его голос дрогнул, но не от страха. От желания, которое он не мог контролировать. — Возьми всё, что хочешь. Мне всё равно.       Это была ложь, и они оба знали это. Но иногда ложь была единственным способом сказать правду.       Скэриэл резко притянул его к себе, и их губы встретились в поцелуе, который был похож на битву. Без нежности, без обещаний. Только голод и ярость, которые они носили в себе годами. Его пальцы впились в плечи Люмьера, оставляя синяки, которые проступят к утру. Люмьер застонал в поцелуй, но не от боли — от облегчения. Наконец-то что-то реальное. Наконец-то что-то, что нельзя игнорировать. — Ты даже не сопротивляешься, — прошептал Скэриэл, отрываясь от его губ, и в его голосе звучало презрение. — Ты всегда такой покорный? Или это только для меня? — Только для тебя, — выдохнул Люмьер, и в его глазах мелькнула странная улыбка, которая заставила Скэриэла на мгновение замереть. — Ты опасен, — сказал Скэриэл, и в его голосе была странная смесь восхищения и ненависти. — Ты единственный человек, который может сделать меня слабым. Я должен ненавидеть тебя за это. — Тогда ненавидь, — ответил Люмьер. — Но не уходи.       Скэриэл толкнул его на кровать, и движение было грубым, почти жестоким. Люмьер упал на спину, и его дыхание перехватило от удара, но он не сопротивлялся. Он смотрел на потолок, где тени от уличных фонарей создавали причудливые узоры, и думал о том, как странно, что именно сейчас, в этом мгновении, он чувствует себя свободнее, чем когда-либо.       Скэриэл навис над ним, и его лицо было в тени, но Люмьер видел его глаза. Они были тёмными, бездонными, и в них было что-то, что он не мог назвать. Ненависть? Желание? Отчаяние? Всё вместе. И больше всего — жажда контроля. — Ты знаешь, что я могу сделать тебе больно? — спросил Скэриэл, и его голос был тихим, но в нём звучала угроза, от которой по спине Люмьера пробежал холод. — Я могу сломать тебя. Я уже ломал людей. И мне это нравилось. — Я знаю, — ответил Люмьер, и его голос был ровным, как будто он говорил о чём-то обыденном. — Но ты не сломаешь меня. Потому что я уже сломан. И я знаю, что ты ищешь не сломанную игрушку. Ты ищешь ту, которая будет сопротивляться, чтобы ты мог наслаждаться тем, как она ломается.       Скэриэл замер на мгновение, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на изумление. Он не ожидал такой проницательности. Он наклонился, и его губы прикоснулись к шее Люмьера — не нежно, а грубо, оставляя на коже влажный след, который скоро превратится в засос. Люмьер закрыл глаза, чувствуя, как его тело отзывается на это прикосновение, как оно начинает дрожать.       Это было неправильно. Это было больно. Но это было всё, что у них было.       Скэриэл начал расстёгивать пуговицы его рубашки, и его пальцы были холодными, но уверенными. Он делал это медленно, почти смакуя каждое движение, заставляя Люмьера ждать. Люмьер смотрел на него, на его лицо, которое сейчас казалось почти чужим, и думал о том, как мало он знает о человеке, который делает ему больно. Но, возможно, это было даже лучше. Может быть, если бы он знал его настоящего, он бы не смог позволить себе этого. — Ты дрожишь, — сказал Скэриэл, и в его голосе была странная смесь насмешки и удовлетворения. — Ты боишься меня? — Я дрожу от желания, — ответил Люмьер, и его голос был хриплым, но твёрдым. — Ты не понимаешь разницы?       Скэриэл усмехнулся, и в этой усмешке было что-то первобытное. Он резко сорвал рубашку с плеч Люмьера, обнажая его кожу, и провёл ногтями по груди, оставляя красные полосы. Люмьер вскрикнул — не от боли, а от неожиданности. Но он не отстранился. Он подался вперёд, навстречу этому прикосновению, как наркоман, ищущий новую дозу. — Ты просишь об этом, — сказал Скэриэл, и его голос стал низким, почти звериным. — Ты хочешь, чтобы я причинил тебе боль. Ты находишь в этом что-то... правильное. — Да, — выдохнул Люмьер. — Это единственное, что кажется мне реальным.       Они не разговаривали. Слова были лишними. Всё, что они могли сказать, они уже сказали своими телами. И когда Скэриэл наконец коснулся его кожи — грубо, без подготовки, заставляя Люмьера вскрикнуть от боли и одновременно от облегчения, — Люмьер почувствовал, как его тело выгибается навстречу этому прикосновению, как оно ищет большего.       Скэриэл не спрашивал разрешения. Он не проверял, готов ли Люмьер. Он просто брал то, что хотел, и Люмьер позволял ему это. Его руки сжимали бёдра Люмьера с такой силой, что на коже оставались отпечатки пальцев. Он двигался резко, ритмично, и каждое движение было рассчитано на то, чтобы напомнить Люмьеру, кто здесь хозяин. — Ты... ты даже не пытаешься остановить меня, — прошептал Скэриэл, и в его голосе было что-то похожее на отчаяние. — Почему ты не борешься? Почему ты просто позволяешь мне делать это? — Потому что я хочу этого, — ответил Люмьер, и его голос дрогнул, но не от боли. От осознания того, что это правда. — Я хочу этого больше, чем я хотел чего-либо в своей жизни. И я хочу, чтобы ты знал: когда ты делаешь мне больно, я чувствую себя живым. Я чувствую себя настоящим.       Скэриэл остановился. Он посмотрел на Люмьера, и в его глазах была такая пустота, что Люмьер испугался, что он сейчас уйдёт. Но он не ушёл. Он наклонился и поцеловал его снова — на этот раз мягче, почти нежно, но в этом поцелуе была горечь. Как будто он сам ненавидел себя за то, что не может быть другим. — Ты опасен для меня, — сказал Скэриэл. — Ты единственный человек, который может сделать меня слабым. И я не знаю, что с этим делать. Я хочу разорвать тебя на части и одновременно защитить от всего мира. — Тогда разорви, — ответил Люмьер. — Это всё, что я прошу.       Всё было жестоким. Каждое движение было рассчитано на то, чтобы причинить боль, оставить следы, которые нельзя стереть. Люмьер сжимал простыни, чувствуя, как его тело начинает подчиняться, как оно отдаётся этой боли, как оно находит в ней какое-то странное удовлетворение. Когда Скэриэл входил в него грубо, почти зверино, Люмьер вскрикивал — и в этом крике была не только боль, но и облегчение. Наконец-то. Наконец-то он не должен притворяться.       Скэриэл был безжалостным. Он не останавливался, не спрашивал, не проверял, может ли Люмьер выдержать больше. Он просто брал то, что хотел, и Люмьер позволял ему это. Но в его глазах была странная пустота, как будто он сам не понимал, почему делает это. Как будто он был заперт в собственном теле, которое требовало этой жестокости. — Ты нравишься мне, — сказал Скэриэл, и его голос был хриплым, почти неслышным. — Это самая большая проблема. Ты мне нравишься, и я ненавижу тебя за это. — Я знаю, — ответил Люмьер, и его голос дрогнул. — Я тоже ненавижу себя за то, что мне это нравится.       Скэриэл замер на мгновение, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх. Он наклонился и поцеловал Люмьера — грубо, почти агрессивно, как будто пытался заглушить этот страх. И Люмьер ответил на поцелуй, чувствуя, как его сердце начинает биться в унисон с сердцем этого человека. Они были двумя половинками одного целого, сломанными и неправильными. Но именно в этом и была их правда.       Когда всё закончилось, они лежали в темноте, и время перестало существовать. Люмьер чувствовал, как его тело болит от каждого движения, как отпечатки пальцев Скэриэла горят на его коже. И в этом была странная, болезненная красота. — Я не могу обещать тебе ничего хорошего, — сказал Скэриэл, когда первые лучи рассвета начали проникать в комнату. — Я не могу обещать, что не предам тебя, или не использую, или не брошу. Единственное, что я могу обещать, — это то, что я никогда не буду тебя жалеть. И что я всегда буду делать тебе больно. — Я и не хочу, чтобы ты жалел меня, — ответил Люмьер. — Я хочу, чтобы ты был честным. Даже если эта честность убьёт меня. Это единственное, что я прошу.       Скэриэл усмехнулся, и в этой усмешке была горечь. — Ты просишь слишком многого, — сказал он. — Но я попробую.       Они оба знали, что это не обещание счастливого финала. Это было начало чего-то тёмного и опасного, что могло разрушить их обоих. Но они не могли остановиться. Они никогда не могли остановиться.       Когда Скэриэл ушёл, Люмьер остался один в пустой комнате. Он лежал на кровати, чувствуя, как его тело болит, как отпечатки пальцев Скэриэла медленно превращаются в синяки. Он провёл рукой по груди, чувствуя следы, которые останутся на его коже на несколько дней. И в этом была своя странная красота.       Он поднялся с кровати и подошёл к окну. Город медленно просыпался, и первые лучи солнца освещали его лицо. Наступал новый день. День, в котором у него был секрет. У него был кто-то, кто видел его настоящим. Кто не боялся его сломанности. Кто не пытался его исправить.       И хотя это было больно, это было лучше, чем ничего.