Гниль под ногтями

             Тяжелый, сырой воздух подвала оседал на коже липкой пленкой. Ю Джимин сидела на полу, поджав ноги к груди, и смотрела на тонкую полоску света, пробивавшуюся из-под двери. Свет был единственным напоминанием о том, что где-то есть другой мир, мир, в котором солнце не казалось насмешкой. Ее пальцы, холодные и побелевшие, теребили край изношенной футболки — когда-то белой, а теперь серой от пыли и времени. Ткань была влажной на ощупь, как и все здесь: стены, покрытые бурыми пятнами плесени, бетонный пол, источающий ледяной холод, даже воздух, казалось, состоял из микроскопических капель воды, оседающих на легких. На ней были только эти тонкие шорты и футболка, хотя за тонкими стенами дома, наверху, бушевала зима. Она не помнила, когда ей в последний раз разрешали надеть что-то теплое. «Тебе и так жарко, Джимин, — говорила Ким Минджон, ее голос, сладкий, как патока, разливался по комнате, проникая в самые темные уголки сознания. — Посмотри на себя, ты вся горишь, ты просто хочешь привлечь внимание, притворяясь больной». Джимин больше не спорила. Споры заканчивались всегда одним — темнотой, тишиной и чувством, что она сходит с ума. Скрип половиц наверху заставил ее вздрогнуть. Сердце пропустило удар, а затем забилось с новой, бешеной силой, отдаваясь в висках. Шаги. Легкие, почти неслышные, но Джимин знала каждую интонацию походки Минджон. Это была походка хищницы, уверенной в своей добыче. Звук приближался к двери подвала. Джимин вжалась спиной в холодную, шершавую стену, чувствуя, как капли конденсата впитываются в ее кожу через тонкую ткань. Она ненавидела этот момент — ожидание. Он был хуже самой боли. Ключ повернулся в замке с металлическим лязгом, эхом разнесшимся по пустому помещению. Дверь распахнулась, и в проеме возникла Минджон. На ней было белое шелковое платье, идеально сидящее по фигуре, светлые волосы уложены в безупречную прическу. Она выглядела как ангел, сошедший с картины, ангел с глазами, в которых застыла вечная зима. Минджон улыбнулась, и от этой улыбки у Джимин свело желудок. — Джимин-а, — пропела она, спускаясь по ступенькам. Ее туфли на тонком каблуке цокали по бетону, создавая ритм похоронного марша. — Я так соскучилась по тебе. Ты даже не представляешь, как я переживала, пока была наверху. Вдруг ты тут замерзнешь? Хотя... ты ведь знаешь, что я хочу для тебя только самого лучшего. Она подошла ближе, и Джимин почувствовала резкий, сладковатый запах ее духов. Он смешивался с запахом сырости и плесени, создавая тошнотворный коктейль. Минджон присела на корточки, оказавшись на одном уровне с Джимин, и протянула руку, чтобы коснуться ее щеки. Джимин дернулась, но Минджон сжала ее подбородок с неожиданной силой, заставляя смотреть прямо в глаза. — Ты вся дрожишь, — прошептала Минджон, вглядываясь в ее лицо. — Дрожишь... от злости, да? Ты злишься на меня за то, что я пытаюсь тебя спасти. Думаешь, я не вижу? Ты строишь из себя жертву, Джимин, но я-то знаю, что внутри тебя — пустота. Ты пустая, как этот подвал. И только я могу заполнить эту пустоту. Только я могу дать тебе смысл. Джимин попыталась отвести взгляд, но хватка Минджон стала жестче. Слова, липкие и вязкие, обволакивали ее сознание, просачиваясь внутрь, как та самая сырость. Она чувствовала, как внутри нее что-то ломается, крошится, превращается в труху. Она больше не была уверена, что чувствует. Холод? Или жар? Боль? Или ничего? Минджон всегда говорила, что ее собственные чувства — это ложь, что она все придумывает, чтобы манипулировать окружающими. И Джимин верила. Как можно не верить, когда человек, который держит тебя взаперти, говорит это с такой искренней болью в глазах? — Прости, — выдавила Джимин. Голос сел от долгого молчания, и прозвучал как хриплый, жалкий шепот. — Я... я не хотела тебя расстраивать. Минджон наклонила голову, и ее улыбка стала шире, почти нежной. — Моя хорошая девочка. Наконец-то ты начинаешь понимать. Ты просто немного запуталась. И это я во всем виновата. Я слишком много работаю, я оставляю тебя одну, и ты начинаешь придумывать всякие ужасы. Ты же знаешь, что на самом деле тебе здесь безопасно. Здесь, со мной. Внешний мир — он жестокий, грязный, он бы раздавил тебя, моя наивная Джимин. Минджон отпустила ее подбородок и провела ладонью по ее волосам. Джимин зажмурилась, чувствуя это прикосновение. Оно было нежным, почти ласковым, но от него по спине пробегал холод, более пронизывающий, чем от бетонного пола. Минджон встала, поправила свое безупречное платье и кинула взгляд на металлическую миску, стоявшую в углу. В ней засохла каша, которую Джимин не тронула уже два дня. Ее организм, казалось, тоже начал сдаваться, отказываясь принимать пищу. — Ты не ела, — констатировала Минджон, и в ее голосе послышались стальные нотки. — Ты опять меня не слушаешься. Я же говорю тебе: есть — это хорошо. Ты должна быть сильной. Для меня. Разве ты не хочешь быть сильной для меня? Ты же не хочешь, чтобы я считала тебя обузой? Слова впивались в сознание Джимин, как гвозди. Обуза. Да, она была обузой. Минджон тратит на нее столько времени, столько сил, а она... она просто лежит тут и дрожит. От неблагодарности. От эгоизма. — Я... я попробую, — прошептала Джимин, глядя в пол. Грязный бетон, казалось, пульсировал у нее под глазами. — Я съем. Я... я не хочу быть обузой. Минджон одобрительно кивнула, но в ее взгляде мелькнула тень разочарования. Будто Джимин сделала что-то не так, будто сама попытка угодить была ошибкой. — Конечно, ты не хочешь. Ты же хорошая девочка, — сказала она, но голос ее звучал отстраненно. Минджон посмотрела на свои ногти, идеальный маникюр, а затем снова перевела взгляд на Джимин. — Но знаешь, мне сейчас почему-то кажется, что ты говоришь это не искренне. Ты просто хочешь, чтобы я ушла. Ты ждешь, пока я уйду, чтобы снова плакать и ненавидеть меня. Да? Ты ведь меня ненавидишь, Джимин? — Нет! — Джимин дернулась, чувствуя, как паника сжимает горло. — Нет, Минджон, я... я люблю тебя. Ты единственный человек, который меня понимает. Я знаю, я просто... я устала. Я не хочу тебя расстраивать, правда. Слезы, горячие и противные, потекли по ее щекам. Она ненавидела эти слезы. Минджон ненавидела их. Она говорила, что это способ манипуляции. Минджон вздохнула, театрально закатив глаза, и Джимин почувствовала, как внутри все рушится окончательно. Она провалилась. Опять. Она сделала не так, она сказала не то, она снова разочаровала единственного человека, который не бросил ее в этом мире. — Ну вот, ты плачешь, — холодно сказала Минджон. — Ты всегда плачешь, когда я говорю тебе правду. Это твой способ защиты, Джимин. Ты прячешься за слезами, чтобы не видеть реальность. Как же мне с тобой тяжело. Ты даже не представляешь, как мне тяжело. Она медленно повернулась и направилась к лестнице. Свет из коридора падал на ее фигуру, создавая длинную, зловещую тень, которая накрыла Джимин с головой. Шаги зазвучали по ступенькам — цок-цок-цок. Дверь начала закрываться, и световой проем сужался, превращаясь в тонкую, умирающую линию. — Я вернусь через час, — донесся ее голос, уже с высоты. — И, Джимин... сделай одолжение. Не доставляй мне хлопот. Ты ведь знаешь, я не выношу хлопот. А если я буду нервничать, я могу сделать что-то, о чем мы обе потом пожалеем. Дверь захлопнулась. Лязгнул замок. Стук каблуков затих, сменившись глухой, давящей тишиной. Джимин осталась одна в своей бетонной клетке. Свет погас окончательно, и наступил мрак, такой густой, что его можно было потрогать руками. Где-то с потолка сорвалась тяжелая капля и упала на пол, звук разнесся по комнате, как разрыв снаряда. Джимин снова поджала колени к груди, обхватив их руками. Она дрожала от холода, от страха, от тоски. В голове пульсировали слова Минджон: «ты пустая», «ты манипулируешь мной», «ты эгоистка». Она не знала, где правда. Она уже не была уверена, что вообще существует такая вещь — правда. Были только слова Минджон, которые прорастали в ней, как сорняки, вытесняя все остальное. Где-то в глубине души, забитая в самый дальний угол, теплилась маленькая искорка ярости. Она кричала, что это неправильно, что она не должна здесь сидеть, что она может бороться. Но этот голос становился все тише с каждым днем, с каждым словом Минджон. Он тонул в сырости и холоде, в вязкой, удушающей паутине газлайтинга. Вокруг была только тьма. И холод. И тяжелое дыхание, которое, казалось, принадлежало уже не ей. Чувство реальности ускользало. Джимин прикоснулась к своим рукам, но они казались чужими. Она провела пальцами по мокрой стене, оставляя на ней грязный след, и посмотрела на свою руку. Она видела ее, но не чувствовала. Все было как во сне, в дурном, бесконечном сне, из которого не было пробуждения. Ее мысли путались. Она снова начала перебирать в голове утренний диалог с Минджон, пытаясь найти в нем хоть одну зацепку, хоть одно слово, которое не было бы ложью. Но все слова были правдой. Минджон говорила так убедительно, с такой заботой в голосе. Может быть, она действительно сумасшедшая? Может быть, ее заперли здесь не для того, чтобы мучить, а чтобы защитить от нее самой? Она закусила губу до крови, чувствуя металлический привкус. Это была единственная боль, которую она могла контролировать. Единственное, что сейчас принадлежало только ей. «Ты ничто без меня», — прошептал ветер, проникая сквозь щели в стенах, но это был лишь ветер. Или нет? Джимин вздрогнула и прижалась спиной к стене, вглядываясь в непроглядную тьму, ожидая, что из нее вот-вот появится Минджон, чтобы снова сказать ей, какая она пустая и неблагодарная. Но тьма молчала. И это молчание было самым громким криком отчаяния. Тишина в подвале была живой. Она дышала, пульсировала, давила на барабанные перепонки с такой силой, что Джимин начинала слышать звон в ушах. Высокий, пронзительный, он прорезал вакуум, оставленный после ухода Минджон, и становился невыносимым. Джимин зажала уши ладонями, но звон не исчез — он звучал внутри, в самом центре черепа, словно сигнал тревоги, который никто не собирался отключать. Она закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться на чем-то другом. На ощущениях. Холодный пол под ногами. Влажная ткань футболки, прилипшая к спине. Запах плесени и старого бетона, смешанный с едва уловимым, сладковатым ароматом духов Минджон, который, казалось, впитался в стены, пропитал воздух, стал частью этого места. Джимин втянула носом воздух, и этот запах ударил в легкие, вызвав спазм в горле. Даже здесь, в темноте, в одиночестве, Минджон продолжала владеть ею. Она была везде. В каждой трещине на стене, в каждой капле, срывающейся с потолка. Джимин попыталась встать. Ноги затекли, и, когда она оперлась на них, острая боль иглами пронзила икры. Она пошатнулась, вытянув руки вперед, и наткнулась на холодную, шершавую стену. Пальцы скользнули по влажной поверхности, оставляя за собой мокрые следы. Она начала медленно продвигаться вдоль стены, считая шаги. Один, два, три. Она знала этот подвал наизусть. Каждый метр, каждую неровность пола, каждое место, где плесень проступала особенно густо. Четыре, пять, шесть. Здесь стена делала поворот, и если пройти еще три шага, можно нащупать старую трубу, идущую от потолка к полу. Джимин добралась до нее и остановилась, проведя рукой по холодному металлу. Поверхность трубы была покрыта каплями конденсата, и вода стекала по ее пальцам, холодная, как лед. Она прижалась лбом к трубе, чувствуя, как металл отдает ее собственный жар, словно высасывая из нее остатки тепла. «Зачем ты это делаешь?» — прошептала она в пустоту. Голос прозвучал глухо, словно приглушенный ватой. Она знала, что ответа не будет. Минджон не слышала ее. Но даже если бы слышала, она бы улыбнулась своей сладкой, ядовитой улыбкой и сказала бы: «Я делаю это для тебя, Джимин. Я люблю тебя». Любовь. Это слово теперь звучало как проклятие. Джимин помнила, как все начиналось. Как Минджон смотрела на нее с обожанием, как говорила, что они созданы друг для друга, что только она, Джимин, понимает ее душу. Как она отрезала Джимин от друзей, от семьи, от всего мира, шепча: «Они не поймут. Они разрушат нас. Только мы можем быть вместе». И Джимин верила. Она сжигала мосты с такой готовностью, с таким рвением, думая, что спасает их любовь. Но мосты сгорели, а на их месте оказалась пропасть, и Минджон столкнула ее вниз. Она присела на корточки, прислонившись спиной к трубе. Металл задрожал от ее веса, издав низкий, гудящий звук, который растворился во тьме. Джимин обхватила себя руками, пытаясь согреться, но тело не слушалось. Оно дрожало мелкой, нервной дрожью, которую невозможно было остановить. Она сжала зубы, чтобы они не стучали, и снова закрыла глаза. Мысли текли медленно, как густой сироп. Она вспоминала лицо Минджон, ее идеальные черты, безупречную кожу, глаза, в которых иногда мелькало что-то холодное и пустое. Она видела это сейчас, в темноте, перед собой. Глаза Минджон смотрели на нее с укором, с разочарованием, с той жестокой нежностью, которая разрушала Джимин по кусочкам. «Ты слишком чувствительная, — говорил голос в ее голове, голос Минджон, такой четкий, будто она стояла рядом. — Ты все принимаешь на свой счет. Я же просто хочу помочь тебе стать лучше. Почему ты не видишь этого?» Джимин замотала головой, пытаясь прогнать голос. Но он не уходил. Он становился громче, настойчивее, заполняя собой все пространство. «Ты неблагодарная. Я даю тебе все, а ты плачешь. Ты всегда плачешь. Ты думаешь только о себе. А как же я? Ты хоть раз подумала о моих чувствах?» — Я думаю, — прошептала Джимин, и слезы снова потекли по ее щекам. — Я думаю о тебе, Минджон. Все время. Я не могу думать ни о чем другом. «Ты лжешь. Если бы ты думала обо мне, ты бы не заставляла меня так переживать. Ты бы слушалась меня. Ты бы делала то, что я говорю. Но ты упрямая, эгоистичная, ты хочешь только причинять мне боль». Джимин вцепилась пальцами в свои волосы, потянув их с такой силой, что глаза защипало от боли. Физическая боль была облегчением. Она была реальной. Она была чем-то, что она могла контролировать, чем-то, в чем она могла быть уверена. Она сжала прядь волос и дернула сильнее, чувствуя, как корни отделяются от кожи головы. Острая вспышка боли пронзила череп, и на мгновение голос Минджон стих. Джимин замерла, прислушиваясь к тишине. Она была оглушительной, но лучше, чем голос. Лучше, чем слова, которые превращали ее в ничто. Она снова дернула волосы, и снова, и снова, пока боль не стала тупой, привычной, почти успокаивающей. Она опустила руки и уставилась в темноту. Глаза привыкли к мраку, и теперь она могла различать смутные очертания предметов: старый стеллаж в углу, покрытый паутиной, груду тряпок, которые когда-то были одеждой, ржавую цепь, свисающую с потолка. Джимин смотрела на цепь, и в ее сознании всплыла картина: Минджон держит ее в руках, улыбается, говорит: «Это чтобы ты не ушла, моя дорогая. Я не переживу, если ты уйдешь». Она не знала, реальна ли эта цепь. Может быть, она просто плод ее воображения. Может быть, она уже давно потеряла грань между реальностью и вымыслом. Минджон говорила ей об этом: «Ты теряешь связь с реальностью, Джимин. Ты больна. Но я здесь, я вылечу тебя. Ты должна мне верить». Джимин протянула руку к цепи, но остановилась в миллиметре от холодного металла. Она боялась прикоснуться к ней. Боялась, что если она коснется, это станет реальным. Или еще хуже — что она коснется, и цепь исчезнет, как мираж, подтверждая, что она сошла с ума. Она убрала руку и снова сжалась в комок. Живот скрутило от голода, но при одной мысли о еде ее выворачивало. Она вспомнила миску с засохшей кашей и почувствовала, как к горлу подступает тошнота. «Ты должна есть, чтобы быть сильной. Для меня». Она знала, что Минджон вернется и проверит. И если она не съест, будет наказание. Не физическое. Минджон редко прикасалась к ней с жестокостью. Ее оружие было тоньше. Слова. Взгляды. Молчание. Молчание было самым страшным. Когда Минджон замолкала и смотрела на нее с ледяным спокойствием, Джимин чувствовала, что проваливается в бездну. Она поднялась на ноги и на ощупь двинулась к углу, где стояла миска. Пальцы нащупали холодный металл, и она поднесла миску к лицу. Запах засохшей каши ударил в нос, и Джимин зажала рот ладонью, подавляя рвотный рефлекс. Она не могла. Она просто не могла. Но голос Минджон снова зазвучал в ее голове: «Ты слабая. Ты всегда была слабой. Я пытаюсь сделать тебя сильнее, а ты сопротивляешься. Ты не хочешь быть сильной. Ты хочешь быть жертвой. Тебе нравится, когда тебя жалеют». Джимин опустила миску на пол и отошла, споткнувшись о собственную ногу. Она упала на колени, ударившись о бетон, и вскрикнула от боли. Вскрик прозвучал в тишине как выстрел, и Джимин замерла, прислушиваясь. Вдруг Минджон услышит? Вдруг она спустится вниз, чтобы посмотреть, что случилось, и увидит ее на полу, жалкую, разбитую? Она затаила дыхание, вглядываясь в темноту над головой, туда, где была дверь. Тишина. Ни звука. Только звон в ушах и стук собственного сердца. «Она не придет, — подумала Джимин. — Ей все равно. Она оставила меня здесь умирать. Я никому не нужна». Но тут же другой голос, голос Минджон, возразил: «Ты неблагодарная. Я скоро вернусь. Я всегда возвращаюсь. Потому что я люблю тебя, даже когда ты ведешь себя как ребенок». Джимин сжалась на полу, положив голову на сложенные руки. Холодный бетон прижался к ее щеке, и она почувствовала, как влага впитывается в кожу, проникает под нее, пробирается к костям. Она была такой уставшей. Такой бесконечно уставшей. Ей хотелось закрыть глаза и не открывать их больше никогда. Но где-то глубоко внутри, в самом центре той искорки, которую Минджон пыталась задушить, теплилось что-то. Слабое, почти невидимое. Сопротивление. Она открыла глаза и уставилась в темноту. «Я здесь, — прошептала она себе. — Я все еще здесь». Но слова прозвучали пусто, безжизненно, как эхо в пустом колодце. Она не знала, кому они принадлежали. Ей или той тени, что жила в ее сознании и говорила голосом Минджон. Время в подвале потеряло всякий смысл. Джимин больше не могла сказать, сколько прошло — час, день, вечность. Единственным мерилом были шаги над головой. Иногда они звучали часто, иногда затихали на долгие, мучительные периоды, и тогда Джимин оставалась одна с тишиной, которая съедала ее изнутри. Она лежала на боку, свернувшись калачиком, и считала удары своего сердца. Сто двадцать три. Сто двадцать четыре. Сто двадцать пять. Она сбилась со счета и начала заново. В подвале стало холоднее. Или это ей только казалось? Джимин уже не различала, где заканчивается реальность и начинается ее собственный разум, который, как она подозревала, медленно, но верно распадался на части. Она провела рукой по своему плечу и вздрогнула — кожа была ледяной, почти синюшной на ощупь. Она попыталась растереть ее, но пальцы не слушались, двигались медленно, неуклюже, как чужие. Где-то в углу что-то зашуршало. Джимин замерла, приподняв голову. Сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой. Она вглядывалась в темноту, пытаясь разглядеть источник звука. Может быть, крыса. Или мышь. Или что-то хуже. Минджон иногда говорила, что в подвале водятся змеи, и Джимин не знала, правда это или еще одна игра. Она не знала, была ли Минджон способна на такое — запустить в подвал змею, чтобы проверить ее реакцию. Она больше ни в чем не была уверена. Шорох повторился, ближе. Джимин вскочила на ноги и отступила к стене, прижавшись спиной к бетону. Она смотрела в темноту широко открытыми глазами, готовая закричать, но голос застрял где-то в горле, парализованный страхом. Она слышала, как воздух со свистом вырывается из ее легких, как зубы стучат от холода и паники. — Кто здесь? — прошептала она, и собственный голос показался ей чужим, тонким и дрожащим. — Минджон? Это ты? Ответа не было. Шорох стих, и тишина снова воцарилась в подвале, но теперь она была другой — напряженной, предвкушающей. Джимин ждала. Она стояла неподвижно, боясь дышать, боясь пошевелиться, боясь, что темнота обернется чем-то живым и недобрым. Но ничего не произошло. Никто не вышел из тени. Только холод, только сырость и запах плесени, который уже стал частью ее самой. Джимин медленно выдохнула, почувствовав, как напряжение отпускает мышцы, и сползла по стене на пол. Она села, подтянув колени к груди, и обхватила их руками. Ногти впились в кожу, оставляя красные полумесяцы. «Ты боишься теней, — сказал голос Минджон в ее голове, спокойный, насмешливый. — Ты боишься собственной тени, Джимин. Как же мне не стыдно за тебя?» — Заткнись, — прошептала Джимин, но голос звучал неубедительно, жалко. — Заткнись, пожалуйста. «Ты говоришь со мной грубо. Я стараюсь для тебя, я хочу, чтобы ты была смелой, а ты прячешься от мышей. Ты жалкое зрелище. Ты правда думаешь, что кто-то еще мог бы полюбить тебя? Такую? Слабая, трусливая, истеричная. Только я способна выносить тебя. И ты смеешь просить меня заткнуться?» Джимин закрыла глаза и зажала уши ладонями, но голос звучал внутри, его невозможно было заглушить. Он проникал в каждую клетку тела, пульсировал в крови, отдавался в костях. Она сжалась еще сильнее, пытаясь стать маленькой, незаметной, несуществующей. Но голос не уходил. «Ты неблагодарная сука, — сказал голос, и в нем прорезалась сталь. — Ты не ценишь то, что я делаю для тебя. Я могла бы оставить тебя, знаешь? Я могла бы уйти и никогда не вернуться. Но я остаюсь. Я мучаюсь с тобой каждый день. Я отдаю тебе свою жизнь, а ты отворачиваешься и дрожишь в углу». Джимин открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Минджон была права. Она была права во всем. Она отдавала себя, всю себя, а Джимин только брала, требовала, плакала. Она была эгоисткой, она была обузой, она была... никем. — Я люблю тебя, — прошептала она, и слезы потекли по щекам. — Я правда люблю тебя, Минджон. Я просто... я не знаю, что со мной не так. Я пытаюсь быть лучше, но у меня не получается. Прости меня, прости меня, пожалуйста... Она говорила это в пустоту, обращаясь к теням, к стенам, к той тени, что жила внутри нее. Она надеялась, что Минджон услышит. Что она увидит, как сильно Джимин хочет исправиться, быть хорошей, быть достойной ее любви. Но ответом была только тишина. Джимин подняла голову и посмотрела вверх, туда, где должна была быть дверь. Она не видела ее, но знала, что она там. Замок. Тяжелый, холодный, неумолимый. Она представила, как Минджон стоит по ту сторону, прислушивается к ее мольбам, улыбается своей тонкой, жестокой улыбкой. Может быть, она ждет. Может быть, она хочет услышать что-то еще. — Я сделаю все, что ты скажешь, — продолжила Джимин, повысив голос. — Я буду есть. Я буду слушаться. Я не буду плакать. Только вернись, Минджон. Пожалуйста. Не оставляй меня здесь одну. Я не выдержу одна. Голос сорвался на крик, эхом отразившись от стен. Джимин закашлялась — горло пересохло, и каждый звук давался с трудом. Она облизала пересохшие губы и снова замолчала, прислушиваясь. Тишина. Только звон в ушах и влажный воздух, который оседал на коже, как холодный пот. Она не знала, вернется ли Минджон. Она не знала, захочет ли она вообще спускаться в этот сырой, темный подвал, где пахло отчаянием. Может быть, она уже ушла. Может быть, она больше не придет, и Джимин останется здесь навсегда, одна с голосами в голове. Мысль о том, что Минджон могла бросить ее, была невыносима. Но мысль о том, что Минджон вернется, была еще хуже. Джимин не знала, чего боится больше — одиночества или присутствия той, кто медленно убивала ее, слово за словом. Она провела пальцами по полу, ощупывая холодный бетон. Пыль и грязь скапливались под ногтями, но она не обращала внимания. Она искала что-то, за что можно было бы зацепиться, что-то, что напомнило бы ей, что она все еще существует. Но пол был пуст. Как и она сама. — Я здесь, — прошептала она снова, словно проверяя, действительно ли слова имеют звук. — Я Джимин. Мне двадцать три года. Я люблю... Я люблю... Она запнулась. Что она любила? Она любила Минджон. Но это было не то. Она помнила, что когда-то любила вещи. Тепло. Солнечный свет. Запах дождя перед грозой. Смех. Но все это ушло, стерлось, растворилось в сырости подвала. Осталась только любовь к Минджон. Или то, что она считала любовью. — Я люблю тебя, Минджон, — закончила она, и голос ее прозвучал ровно, почти спокойно. — Ты единственное, что у меня есть. Она прижала колени к груди и уткнулась лицом в них. Ткань футболки была влажной от слез, и она чувствовала их соленый вкус на губах. Ее тело дрожало, но она уже не пыталась остановить дрожь. Это стало привычным, как дыхание. Она просто ждала. Ждала, когда тьма снова заговорит с ней голосом Минджон, или когда замок щелкнет, и дверь откроется, впуская тусклый свет из коридора. Часы, которых не было, тикали в ее голове, отсчитывая секунды до следующего удара. И Джимин знала — удар придет. Он всегда приходил. Прошло еще сколько-то времени. Джимин перестала пытаться считать. Она просто лежала на боку, глядя в одну точку, где темнота казалась чуть светлее, и ждала. Она даже не знала, чего именно ждала. Может быть, смерти. Может быть, Минджон. Может быть, того, что стены вдруг раздвинутся и выпустят ее на свободу. Но стены не двигались, и единственное, что менялось, — это холод, который становился все глубже, проникая под кожу, в кости, в самую суть ее существа. Она потеряла чувствительность в пальцах ног. Это случилось незаметно, постепенно, и когда она попыталась пошевелить ими, они откликнулись с запозданием, словно принадлежали кому-то другому. Джимин села и стянула шорты, чтобы посмотреть на свои ноги. В полумраке она разглядела бледную, почти белую кожу, синеватые прожилки вен, которые проступали слишком отчетливо. Она дотронулась до пальцев — они были твердыми, как камень, и не чувствовали ее прикосновения. Ей стало страшно, но страх был тусклым, приглушенным, словно она смотрела на него через мутное стекло. «Ты не умираешь, — сказал голос Минджон, легкий, почти игривый. — Ты просто капризничаешь. Хочешь привлечь мое внимание. Ты думаешь, если ты будешь притворяться, что замерзаешь, я пожалею тебя? Я не жалею тех, кто играет в жертву, Джимин. Ты это знаешь». Джимин хотела ответить, но губы не слушались. Они онемели от холода, и слова превращались в бессвязное мычание. Она снова легла на пол, поджав ноги к животу, и обхватила их руками. Пальцы нащупали ледяную кожу, и она попыталась согреть ноги своим дыханием, но каждый выдох был облачком пара, которое тут же исчезало во тьме. Где-то над головой раздался звук. Джимин вздрогнула и приподняла голову, вслушиваясь. Шаги. Снова шаги. Медленные, тяжелые. Они двигались по комнате наверху, останавливались, начинали снова. Джимин затаила дыхание, пытаясь угадать, что делает Минджон. Может быть, она готовит ужин. Может быть, она сидит в кресле и читает книгу, потягивая чай, пока Джимин умирает здесь, внизу. Она слышала, как открывается и закрывается дверца шкафа. Как что-то падает на пол, и Минджон ругается — тихо, раздраженно. Как вода льется из крана. Обычные звуки. Звуки жизни. И от каждого из них Джимин хотелось плакать, потому что они были такими далекими, такими недоступными. Она была погребена заживо, а мир продолжал существовать, не замечая ее отсутствия. Она снова закрыла глаза и позволила себе провалиться в полусон. Это не был настоящий сон — ее тело было слишком напряжено, чтобы расслабиться, но сознание уплывало куда-то, в серую, туманную область, где не было ни холода, ни страха, ни голоса Минджон. Там было пусто. И эта пустота казалась почти утешительной. Но пустота длилась недолго. Резкий звук — дверь наверху с грохотом захлопнулась, а затем шаги стали приближаться к подвалу. Джимин открыла глаза и села, прижимая спину к стене. Сердце забилось в груди с такой силой, что она слышала его удары в ушах. Шаги остановились у двери. Тишина. Затем лязг ключа в замке. Дверь распахнулась, и в подвал хлынул свет. Он был тусклым, желтоватым, но после вечной тьмы он показался Джимин ослепительным. Она прищурилась, подняв руку, чтобы защитить глаза, и увидела силуэт Минджон на фоне коридора. На ней было длинное, черное пальто, распахнутое, под которым виднелся алый шелковый халат. Волосы были распущены, падали на плечи, и в них тускло блестел свет. Минджон выглядела усталой, но ее глаза горели холодным, цепким огнем, когда они упали на Джимин. — Ты не спишь, — констатировала она, и в ее голосе не было ни удивления, ни заботы. Только усталость и раздражение. — Я думала, ты спишь. Она спустилась по ступенькам, и каждый шаг отдавался в груди Джимин. Желтый свет отбрасывал длинные тени, которые плясали на стенах, словно призраки. Минджон подошла ближе и остановилась в шаге от Джимин, глядя на нее сверху вниз. — Ты выглядишь ужасно, — сказала она без тени сочувствия. — Ты даже не пытаешься выглядеть прилично. Зачем ты так со мной поступаешь? Ты знаешь, я ненавижу, когда ты выглядишь неряшливо. Это заставляет меня чувствовать себя неудачницей. Джимин подняла на нее глаза. Она хотела сказать что-то, но губы дрожали слишком сильно, и она боялась, что ее голос будет звучать как мольба. Она сжала их и кивнула. — Прости, — выдавила она. — Я... я постараюсь быть лучше. Минджон наклонилась, приблизив лицо к лицу Джимин. Запах ее духов и тепла ударил в нос, и Джимин почувствовала, как тело предательски реагирует на этот запал — почти как на объятие. Минджон прищурилась, вглядываясь в ее лицо. — Ты дрожишь, — сказала она. — Сильно. — Мне холодно, — прошептала Джимин, и слезы снова навернулись на глаза. — Мне так холодно, Минджон. Пожалуйста... Минджон выпрямилась и скрестила руки на груди. Ее лицо было непроницаемым, как маска. Она смотрела на Джимин, и на ее губах заиграла легкая, почти задумчивая улыбка. — Холодно, говоришь? — переспросила она. — А мне вот жарко. Странно. Мы же в одном доме. Почему тебе холодно, а мне жарко? Ты думаешь, я должна тебе верить? Джимин покачала головой, чувствуя, как внутренности скручивает от отчаяния. Она знала этот тон. Она знала, что последует дальше. Это была игра, в которой она никогда не выигрывала. — Я... я не знаю, — прошептала она. — Может быть, я просто... я не знаю, что со мной. Прости, Минджон. Я хочу быть как ты. Я хочу быть сильной. Но я не могу. Минджон шагнула к ней и опустилась на корточки, оказавшись на одном уровне. Она протянула руку и коснулась лица Джимин, и хотя ее пальцы были теплыми, прикосновение обожгло холодом, который Джимин носила внутри себя. — Ты слабая, — сказала Минджон, и ее голос стал мягким, почти нежным. — Я знаю это. И я принимаю это. Потому что я люблю тебя. Даже такую. Но ты должна стараться. Ты должна делать усилие, Джимин. Я не могу вечно тащить тебя на себе. Ты понимаешь? Джимин кивнула, чувствуя, как слова проникают в нее, заполняют все пустоты, затыкают все щели. Она была слабой. Она была проблемой. Она была ношей. И Минджон, ее прекрасная, идеальная Минджон, несла ее на своих плечах. — Да, — прошептала Джимин. — Я понимаю. Я буду стараться. Я обещаю. Минджон улыбнулась, и ее улыбка была похожа на улыбку ангела, спустившегося с небес. Она наклонилась и поцеловала Джимин в лоб, и прикосновение губ было почти невесомым, почти ласковым. — Я знаю, моя хорошая, — сказала она, поднимаясь. — Я знаю, что ты будешь стараться. Но, знаешь... я тут подумала. Может быть, тебе нужно немного времени, чтобы осознать свои ошибки. Ты слишком много плачешь. Ты слишком много жалеешь себя. Может быть, если я оставлю тебя здесь еще на день, без света, без еды, ты поймешь, что тебе нужно меняться. Ты готова к этому? Сердце Джимин пропустило удар, а затем рухнуло куда-то вниз, в пустоту. — Пожалуйста, — прошептала она, хватая Минджон за край пальто. — Пожалуйста, не оставляй меня. Я все сделаю. Я не буду плакать. Я буду молчать. Только не оставляй меня. Пожалуйста. Минджон смотрела на ее руку, сжимающую пальто, и на ее лице мелькнуло выражение легкого отвращения. Она аккуратно высвободила край одежды и отряхнула его, словно Джимин была грязной. — Ты снова плачешь, — сказала она. — Ты обещала не плакать. Ты опять играешь в жертву. Я разочарована в тебе, Джимин. Но я даю тебе еще шанс. Один. Если ты не справишься, я не знаю, что мне делать. Возможно, я просто перестану тебя любить. Она развернулась и направилась к лестнице. Джимин смотрела на ее спину, на алый шелк, который струился при каждом шаге, и чувствовала, как мир рушится у нее под ногами. — Я люблю тебя, — крикнула она вслед, но голос сорвался на хрип. — Я тебя очень люблю, Минджон. Ты единственное, что у меня есть. Минджон остановилась на верхней ступеньке и обернулась. Ее лицо было в тени, и Джимин не могла разглядеть выражения, но голос звучал спокойно, ровно. — Я знаю, — сказала она. — Но иногда любви бывает недостаточно. Дверь закрылась. Замок щелкнул. И свет погас, оставляя Джимин в полной, всепоглощающей тьме. Она осталась одна. Совсем одна. Слова Минджон звенели в ушах, как погребальный колокол. «Иногда любви бывает недостаточно». Что это значило? Что Минджон собиралась бросить ее? Что она уже решила это? Джимин рухнула на пол и свернулась в комок. Тело била дрожь, но она уже не чувствовала холода. Только пустота. Только слова, которые эхом повторялись внутри нее, высасывая последние силы. «Ты слабая. Ты жалкая. Ты никто». Где-то в глубине сознания, там, где еще теплилась искра жизни, Джимин слышала свой собственный голос, который шептал: «Встань. Двигайся. Ты не можешь просто лежать и умереть». Но тело не слушалось. Оно было тяжелым, чужим, словно налитым свинцом. Каждая мышца болела от холода, от неподвижности, от отчаяния, которое въелось в плоть, как та самая плесень на стенах. Голод стал тупым, ноющим ощущением, которое больше не причиняло острой боли. Оно трансформировалось во что-то другое — в пустоту, которая разрасталась внутри, пожирая все остатки чувств. Джимин уже не хотела есть. Она не хотела ничего. Даже дышать казалось усилием, на которое она была неспособна. Но легкие продолжали работать сами по себе, наполняясь сырым, холодным воздухом, который пах плесенью и металлом. Она лежала на боку, щекой на бетонном полу, и смотрела в одну точку. Там, в темноте, ей чудились очертания — силуэты, которые двигались, перетекали друг в друга, принимали знакомые формы. Вот лицо Минджон, ее правильные, точеные черты, глаза, в которых застыла вечная зима. Вот ее руки, длинные, бледные, с идеальным маникюром. Они тянулись к Джимин, и Джимин хотела отшатнуться, но не могла. «Ты умираешь, — прошептал голос Минджон, и он звучал не извне, а изнутри, из самой глубины ее сознания. — Ты умираешь, и я позволю тебе умереть. Ты слишком слабая, чтобы жить. Ты никогда не была достойна жизни». Джимин закрыла глаза, но голос не исчез. Он стал громче, настойчивее. Он говорил о том, как она подвела Минджон, как она была эгоистичной, неблагодарной, как она разрушала их любовь своими слезами и капризами. Он говорил о том, что смерть будет избавлением — для них обеих. Что Минджон наконец сможет вздохнуть свободно, когда ее больше не будет. «Я не хочу умирать, — подумала Джимин, но мысль была слабой, почти беззвучной. — Я не хочу умирать». Но она не была уверена, что это правда. Может быть, она действительно хотела умереть. Может быть, смерть была единственным выходом из этой клетки, из этого холода, из этой бесконечной пытки. Она снова открыла глаза и посмотрела в темноту. Где-то там, в углу, она видела цепь, свисающую с потолка. Она знала, что это галлюцинация. Но галлюцинация была такой реальной, такой осязаемой. Джимин захотелось прикоснуться к ней. Она приподнялась на руках, и тело взвыло от боли, пронизавшей каждую клетку. Она застонала, но заставила себя подняться на колени. Сделала шаг. Еще один. Цепь была прямо перед ней. Она протянула руку и коснулась холодного металла. Он обжег кожу, и Джимин отдернула пальцы, но затем снова потянулась к нему. Она сжала цепь в ладони и почувствовала, как ржавчина царапает кожу. Это было реально. Цепь была реальна. И внезапно в сознании вспыхнула новая мысль — она не хотела умирать. По крайней мере, не так. Не в этом подвале. Не от рук Минджон. — Нет, — прошептала она, и голос прозвучал удивительно твердо. — Нет. Я не умру здесь. Я не умру из-за тебя, Минджон. Она отпустила цепь и сделала шаг назад. Ноги дрожали, она пошатнулась, но устояла. Она посмотрела наверх, туда, где была дверь. Там, за ней, был мир. Жизнь. Солнце, которое она почти забыла. Она должна была выбраться. Должна была. Она начала искать. Ощупывать стены, пол, каждый угол, каждую трещину. Пальцы скользили по мокрому бетону, оставляя за собой грязные следы. Она наткнулась на трубу, на старый стеллаж, на кучу тряпок. Ничего. Никакого оружия, никакого инструмента. Она присела на корточки и провела рукой по полу, надеясь найти что-то, что могло бы помочь. И наткнулась на что-то острое. Джимин замерла. Она поднесла находку к глазам, но в темноте не могла разглядеть, что это. Она провела пальцем по краю — острый, металлический. Какой-то обломок. Может быть, кусок старой банки, может быть, осколок чего-то. Она сжала его в руке, чувствуя, как металл впивается в ладонь. — Ты не сделаешь этого, — голос Минджон снова зазвучал в ее голове, но теперь он был встревоженным. — Ты слишком слабая. Ты никогда не сможешь мне сопротивляться. Ты — ничто без меня. — Заткнись, — прошептала Джимин, сжимая осколок. — Заткнись, или я... я сделаю это. Она не знала, что именно она сделает. Она не знала, сможет ли использовать этот осколок, чтобы открыть дверь, или навредить Минджон, или... навредить себе. Но она знала одно: она больше не хотела быть жертвой. Она не хотела слушать этот голос. Не хотела сдаваться. Она подошла к лестнице, ведущей к двери. Ступеньки были холодными, мокрыми, и ее ноги скользили, но она держалась за перила, которые шатались под ее весом. Она поднялась на несколько ступенек и остановилась, прислушиваясь. За дверью было тихо. Только собственное дыхание и звон в ушах. Она протянула руку к замку, но не могла его нащупать — он был слишком высоко. Она встала на цыпочки, но все равно не доставала. Отчаяние снова накрыло ее, и она чуть не упала, но удержалась за стену. — Ты не сможешь, — прошептал голос Минджон. — Ты никогда не сможешь. Ты маленькая, слабая девочка, которая не умеет ничего. Ты умрешь здесь. Это твое место. Джимин закрыла глаза. Слова проникали внутрь, впивались в сознание, высасывая остатки надежды. Минджон была права. Она была права во всем. Она была слишком слаба, слишком беспомощна. Она никогда не выберется отсюда. Она медленно спустилась обратно, держась за перила, и снова села на пол, поджав ноги к груди. Осколок все еще был в ее руке, но она уже не чувствовала его. Только холод. Только пустоту. «Я умру здесь, — подумала она, и слезы снова потекли по щекам. — Я умру здесь, и никто не найдет мое тело. Я стану частью этого подвала, его сырости и плесени. Я растворюсь в темноте и забуду, что когда-то была жива». Она сжала осколок в руке, чувствуя, как металл врезается в кожу. Она могла бы сделать это. Могла бы покончить со всем здесь и сейчас. Прекратить эту бесконечную боль, этот страх, эту зависимость от женщины, которая уничтожала ее по кусочкам. Но она не сделала. Что-то внутри, та самая искра, которую Минджон пыталась задушить, не дала ей. Она разжала руку, и осколок упал на пол с тихим звоном. — Я не сдамся, — прошептала она, но голос прозвучал неуверенно, словно она сама не верила в свои слова. — Я не сдамся. Я дождусь... я дождусь, когда она придет, и... я попрошу ее. Еще раз. Я попрошу ее отпустить меня. Я сделаю все, что она скажет. Она обхватила себя руками и закрыла глаза. Тьма сомкнулась вокруг нее, теплая и уютная, как одеяло, обещая покой. И Джимин позволила себе провалиться в нее, потому что больше не осталось сил бороться. Она будет ждать. Она будет ждать, пока Минджон вернется, и тогда она сделает то, что от нее хотят. Если это будет означать, что она сможет выжить, она сделает это. «Я выживу, — прошептала она, но это была последняя мысль, которая промелькнула в ее сознании, прежде чем она провалилась в забытье. — Я выживу, чего бы это ни стоило». Она очнулась от того, что не чувствовала ног. Это было странное, пугающее ощущение — смотреть вниз, в темноту, и понимать, что там, где должны быть ее пальцы, только пустота. Она провела рукой по бедру, затем по икре, затем ниже — кожа была холодной, как камень, и не реагировала на прикосновения. Она сжала пальцами голень, изо всех сил, так, что ногти впились в плоть, но не почувствовала ничего. Только тупое, далекое давление, словно она трогала не свое тело, а кусок замороженного мяса. Джимин села, чувствуя, как голова кружится от резкого движения. Темнота качалась перед глазами, и она зажмурилась, пытаясь унять тошноту. Но тошнота не проходила. Она поднималась из желудка, из самого центра пустоты, которая разрослась внутри, и Джимин поняла, что еще немного — и она просто выключится. Снова. Провалится в этот серый, липкий сон, из которого не хочется просыпаться. Она опустила руку на пол и нащупала тот самый осколок. Металл был холодным и шершавым, с острым, рваным краем, который уже успел порезать ей ладонь, когда она сжимала его в прошлый раз. Она поднесла его к лицу, но в темноте не могла разглядеть — только ощущала тяжесть и холод в пальцах. «Что ты делаешь?» — спросил голос Минджон, и он звучал почти испуганно. Впервые за все это время в нем была не насмешка, не раздражение, а что-то похожее на тревогу. — «Ты сошла с ума? Ты собираешься пораниться? Джимин, прекрати. Ты же знаешь, что это не выход». Джимин усмехнулась. Сухие, потрескавшиеся губы растянулись в болезненной гримасе, и она почувствовала, как кровь выступила на трещинках, соленая и теплая. Она облизнула их, и вкус крови показался ей почти приятным — единственным живым ощущением в этом мертвом теле. — Я не собираюсь причинять себе боль, — прошептала она в пустоту. — Я собираюсь... выбраться. Она провела осколком по своей ноге, начиная от колена, и почувствовала, как металл скользит по омертвевшей коже. Не было боли. Вообще никаких ощущений, только легкое давление, как если бы она касалась себя чем-то тупым. Она надавила сильнее, и осколок вошел в плоть — она не почувствовала этого, но услышала звук. Влажный, чавкающий звук, который разнесся в тишине как выстрел. Джимин замерла, прислушиваясь к себе. Ничего. Ни боли, ни страха, только холодный, спокойный расчет. Она знала, что если она не сделает этого сейчас, она умрет. Ее ноги уже мертвы. Они гниют, они тянут ее вниз, они — часть этого подвала, часть этой сырости и плесени. Если она хочет жить, она должна избавиться от них. «Ты не сделаешь этого, — голос Минджон стал резче, требовательнее. — Ты слишком слабая. Ты упадешь в обморок от одной капли крови. Ты даже не сможешь... Джимин, прекрати. Я приду. Я сейчас приду, и мы все решим. Только не делай этого». Джимин не ответила. Она снова надавила осколком, углубляя разрез. Кровь — теплая, липкая — потекла по ее пальцам, но она почти не чувствовала этого. Она работала медленно, методично, в темноте, полагаясь только на осязание. Она знала, где находится кость — она провела пальцами по голени, чувствуя твердую структуру под кожей. Осколок был недостаточно острым, чтобы перерезать кость, и Джимин остановилась на мгновение, пытаясь придумать, что делать дальше. Но затем она вспомнила. В углу, там, где лежала куча тряпок, был старый, ржавый нож. Она видела его, когда Минджон впервые заперла ее здесь. Она не знала, зачем он там был, но он был. Она с трудом поднялась на колени, опираясь на здоровую ногу, и поползла в угол. Каждый рывок отдавался в голове глухой, пульсирующей болью, но она продолжала двигаться. Пальцы нащупали тряпки. Она разгребла их и наткнулась на что-то твердое. Металл. Она поднесла находку к глазам — в темноте она не могла видеть, но знала. Это был нож. Старый, затупленный, но с более-менее острым лезвием. Она сжала его в руке и почувствовала, как с губ срывается вздох облегчения. «Ты сумасшедшая, — прошипел голос Минджон. — Ты ненормальная. Я всегда знала, что ты ненормальная. Ты думаешь, если ты отрежешь себе ногу, ты станешь свободной? Ты умрешь здесь, истекая кровью, и я буду смотреть на твой труп». — Заткнись, — выдохнула Джимин, возвращаясь на место. Она села, вытянув перед собой омертвевшую ногу, и взяла нож обеими руками. — Просто... заткнись. Она вонзила лезвие в разрез, который уже сделала осколком. Это было похоже на работу с деревом — твердая, но поддающаяся текстура, которую нужно было разрезать на части. Она пилила, надавливая всем весом, и слышала, как нож скребет по кости. Звук был жутким — скрипящим, царапающим, и он эхом разносился по подвалу, смешиваясь с ее тяжелым, хриплым дыханием. Кровь текла все сильнее. Она чувствовала, как она стекает по ноге, образуя теплые лужи под ней. Ее руки скользили, пальцы были мокрыми и липкими, но она не останавливалась. Она не могла остановиться. «Ты убиваешь себя, — голос Минджон теперь звучал почти отчаянно. — Ты делаешь это, чтобы навредить мне. Ты думаешь, если ты умрешь, я буду страдать. Но я не буду. Я забуду тебя через день. Ты — никто. Ты — пустое место. Зачем ты это делаешь, Джимин?» Джимин замерла, прислушиваясь к голосу. Она вдруг поняла, что он был прав. Она делала это не для себя. Она делала это, чтобы доказать что-то Минджон. Чтобы показать ей, что она сильная, что она не просто жертва. Чтобы заставить ее страдать. Чтобы заставить ее почувствовать ту же боль, которую она чувствовала каждый день. Но это было неправильно. Она не хотела причинять боль Минджон. Она любила ее. Даже сейчас, даже после всего, она любила ее. — Прости, — прошептала она в пустоту. — Прости, Минджон. Я не хочу делать тебе больно. Я просто... я просто хочу быть свободной. Ты понимаешь? Я хочу жить. Я хочу жить, Минджон. Пожалуйста. Позволь мне жить. Но ответа не было. Только тишина. И кровь, которая все текла и текла. Джимин снова вонзила нож в разрез. Теперь она видела все в красном свете — ее собственное безумие, ее отчаяние, ее любовь, которая превратилась в ненависть, а затем снова в любовь. Она пилила кость, и звук скрежета проникал в самое сердце, заставляя ее кричать. Она не чувствовала боли в ноге, но она чувствовала боль в груди — острую, раздирающую, которая была сильнее всего, что она когда-либо испытывала. Кость поддалась с глухим хрустом. Джимин упала на спину, чувствуя, как комната плывет перед глазами. Она сжимала обрубок ноги в руках, и он был холодным, тяжелым, чужим. Кровь лилась из раны толчками, заливая пол, и Джимин знала, что умирает. Но она не боялась. Она улыбалась, глядя в темноту, и думала о том, что теперь она свободна. Даже если это стоило ей жизни. «Я сделала это, — прошептала она, и голос ее был слабым, почти неслышным. — Я сделала это, Минджон. Я свободна. Ты больше не держишь меня». Она закрыла глаза и позволила темноте поглотить ее. Она не знала, проснется ли завтра. Но сейчас, в этот миг, она была свободна. И этого было достаточно. Она ждала. Она всегда ждала.