Хруст

Ифань во сне чувствовал только сильную головную боль, которая сдавливала его голову, как обруч, как тиски, от чего невозможно было никуда сбежать. Да, спать, в целом, получалось, но с трудом. И даже так давление никуда не уходило, не отпускало. В целом, он, конечно, сам в этом виноват. Хотя признавать этого не хотел вовсе. При головной боли он всегда ужасно раздражался на всё подряд. Становился капризным и истеричным, как ребёнок. Ему не нравился яркий свет, бесили яркие запахи, доводили громкие звуки. Услышав сквозь сон один из таких звуков, Ифань ощутил, как внутри него что-то сначала кислотой расплескалось, а после — загорелось. Было похоже на скрежет ногтей по стеклу, на скрип шин при резком развороте машины, на рассыпанную на пол крупу. Всё это смешалось вместе и превратилось в неистовый, громкий и истошный детский плач. Ифань распахнул глаза так широко, будто и не спал до этого. По всему телу разошлось разрядами электрического тока раздражение. Этот плач давил на виски, резал уши, заставлял стенки тонких сосудов лопаться, а кровь в венах пузыриться. И он не стихал. Ифань лежал на животе, повернув голову на бок, и тупым взглядом сквозь гущу темноты смотрел в стену. Звук не позволял ему даже думать о чем-то внятно. Он моментально пролез в мозг через уши, вытеснив оттуда всё, что только было возможно. Стал гулять там сквозняком, даже ветром, заходясь снова и снова, кажется, с нарастающими в геометрической прогрессии силами. Альфа сглотнул, и кадык прокатился вверх-вниз под кожей на шее. Он сцепил поплотнее зубы, клацнув клыками. Какое-то острое и щекотливое чувство стало блуждать по всему телу, отзываться то тут, то там, бороться с его усталостью и каким-то образом даже побеждать её. Чувство было невнятным, вместе с тем невыносимым. Буквально нестерпимым, разрезающим каждую вену изнутри, царапающим легкие, щекочущим рёбра, но особенно — сдавливающим голову и усугубляющим боль, что пульсировала в висках. Глаза впились в ночной мрак пиявкой, кулаки сжали простынь. Он терпел. Он пытался стерпеть это несносное чувство. Он ждал, когда его омега успокоит ребёнка. Эта история за последние несколько месяцев уже надоела. Постоянно одно и то же: просыпаться от скрипучего, звонкого, невыносимо громкого детского плача, внезапно бьющего по затылку и усугубляющего головные боли из-за выпитого ранее алкоголя. Просыпаться и смирно ждать, когда Тао сможет это остановить, чтобы снова спокойно уснуть. Следует отдать должное, омега всегда хорошо с этим справлялся. Ифань же хорошо справлялся с тем, чтобы себя сдерживать и терпеть это чувство, что бродило по каждой клеточке в теле, раздражая их все. Они неплохо справлялись вместе. Но в этот раз всё было чуточку иначе. И крики ребёнка не стихали ни на секунду, разгоняя кровь по венам и насильственным образом подталкивая к тому, чтобы встать вопреки всему. Вопреки тому, что мир вокруг всё ещё кружился, стоило только отнять голову от подушки. Вопреки тому, что алкогольное опьянение всё ещё было в своём разгаре, а спирт, смешиваясь в крови с этим нозойливым чувством гулял со своей инспекцией по всем системам, расслабляя их. Вопреки тому, что обещал сам себе никогда не поддаваться и не вставать. Ифань нарочно медлил, давая время как себе, так и Тао, который должен был успокоить ребёнка до его вмешательства. Так было бы лучше для всех.

***

— Я не буду вставать к ребёнку по ночам, — сказал, как отрезал, Ифань. — Почему это? — изумился Тао, чуть надув губу и обиженно поглаживая свой огромный живот. — Потому что, — альфа хмыкнул. Он на мужа даже не смотрел, — Если я и встану, то только один раз, первый и последний: задушу ребёнка и лягу спать дальше. — Фу, идиот, — фыркнул омега. Конечно, Тао было очень неприятно это слышать. Он поджал губы и опустил ресницы, понимая, что помощи от супруга не дождётся.

***

Пока Ифань смог неторопливо поднять себя на ноги и сделать череду шагов в сторону детской, ничего так и не поменялось. Потому пришлось мириться с мыслью, что сегодня он даст слабину. Ну, что поделать, он и так долго себя держал в узде. Наверное, такого момента всё же невозможно было избежать. Дверь открылась мягко, без единого скрипа или сопротивления, после чего Ифань целиком, с головой нырнул в эту невозможную какафонию, как ему казалось, из самой преисподней. Крики резали слух, резали и сердце, потому что были ужасно жалобными, нуждающимися, что-то просили и о чём-то пытались сообщить. Альфа поморщился и вздохнул. Ему просто хотелось чтобы это прекратилось поскорее. Хотелось услышать тишину, которая бы мягко огладила его раскалывающуюся голову. Хотелось поскорее лечь спать и трезветь. Но, конечно, Ифань не был эгоистом, он не только о себе думал. Тао тоже заслужил этой тишины, заслужил спокойного сна, заслужил отдыха. В конечном итоге, он ведь столько ночей не спал из-за этого. Какая-то туповатая жалость к своему омеге, пробившаяся сквозь густой туман самолюбия, стремительно переполняла грудь. И теперь это было уже не порывом, это было делом принципа. Дышать стало словно нечем в этой маленькой комнате. Вместо воздуха в ней витал статичный в своей нескончаемости плач. Примитивное стремление добиться покоя разъедало мозг, доедало остатки трезвости. Шаги к крохотной детской кроватке становились шире. Непроглядный туман внутри разума Ифаня пробивался лишь этим оглушительным, резким и мерзким звуком, сменившимся вскоре на лишь один короткий и тихий хруст, а за ним — на долгожданную тишину. Она стала облегчением, таким, которое оценить по достоинству никто бы не смог. Даже утопающий не мог бы почувствовать того же от брошенного в его сторону спасательного круга, как то, что почувствовал альфа от наступившей в доме тишины. Теперь уже не временной. Весьма устойчивой и весомой. Ей больше ничего не угрожало. Блаженный выдох вырвался из груди. Ифань прикрыл глаза, выпрямив спину и расправив плечи. И головная боль отступила в большей степени, перестав наконец пилить череп на части. Он не стал долго стоять. То, что бушевало во всех частях его тела до этого момента, теперь услужливо стихло, уступив-таки бразды правления усталости и сонливости. Возвращение в постель ощутилось почти таким же блаженством. Так что Ифань, заново засыпая, был блажен вдвойне. А на кухне, спиной прижавшись к стене, сидя спал Тао. Он просто слишком вымотался за всё это время. Он просто выключился едва ли не по щелчку пальцев, присев буквально на пару минут. Он просто не услышал крика вовремя. Ифань, как и обещал ему, встал первый и последний раз.

***

— Мне надо ребёнка покормить... Я совсем забыл, — отрешённо раскачиваясь взад-вперёд и обнимая свои колени, сорванным голосом вдруг прохрипел Тао, — Ифань, где ребёнок? Пожалуйста, принеси мне ребёнка, его нужно накормить, он голодный... Альфа просто смотрел на него, зажавшегося в углу кухни, заплаканного и опухшего после нескольких часов истерики. Тао только-только начал успокаиваться. Но, как оказалось, это было не совсем то просветление. — Тао, — твёрдо начал он, не желая оставлять и отголоска надежды в чужом разуме, — Ребёнка нет. — Ну, как это нет?.. — слёзы опять невольно брызнули из глаз, — Не обманывай меня... Пожалуйста, принеси мне ребёнка. — Тао. — Прошу, он же голодный... — Тао, я же тебя предупреждал, — Ифань склонил голову, а голос приобрёл какую-то жалость. И они оба хорошо знали, о чём он говорил. Омега заревел ещё громче, закрывая лицо руками. Он просто не мог в это поверить. Осознание того, что малыш больше не закричит, не умещалось в его измотанном недосыпом и истощённом ответственностью разуме, который, кажется, не выдержал этого потрясения. Ифань потянулся к нему рукой и погладил по волосам, фоново поймав себя на мысли: "Поплачет и успокоится." Должен ведь. Не может же он вечность из-за этого проплакать.