Король на цепи

Он не думал, что доживет до этого дня. Впрочем, Рико Морияма вообще не думал, что доживет. Когда империя рухнула — не с грохотом, а с тихим, унизительным шелестом бумаг, — он ждал пули. Или ножа. Или яда в чашку. В клане Морияма не прощали поражений. Ичиро не прощал. Тецу-дзи не прощал. Сам Рико не прощал — никогда и никого. Но пуля не пришла. Вместо этого пришли юристы. Активы заморожены. Счета арестованы. «Вороны» распущены. Особняк продан с молотка — какой-то магнат купил его за бесценок и устроил там отель. Рико до сих пор тошнит, когда он проезжает мимо той улицы. Впрочем, он уже давно не проезжает — не на чем. А потом пришел Жан. Не сразу. Сначала была тишина. Недели, месяцы — Рико не помнил точно, время слилось в одно мутное пятно. Он пил. Много. Дешевый виски обжигал горло и на время заглушал мысли. Мысли были хуже всего — они возвращались по утрам, вместе с похмельем и холодным светом из немытого окна. «Ты — никто», — говорили они голосом отца. «Ты — ноль», — вторил Ичиро. Рико соглашался. Потому что это была правда. А потом пришел Жан.

***

— Ко мне. Голос — низкий, ровный, без эмоций. Совсем не тот голос, который Рико помнил. Раньше Жан говорил с ним иначе: тихо, с запинкой, опуская глаза. Боялся. Все боялись. Рико был Королем, а Король не терпит слабости — ни в себе, ни в других. Теперь Король стоит на коленях. Рико жмурится, сжимая зубы. Злится — на Жана, на судьбу, на самого себя. Злится так, что в висках стучит кровь. Но тело, проклятое, преданное тело, само собой подчиняется. Тяжело поднимается с холодного пола. Ноги не держат — коленные чашки дрожат, отдавая тупой болью. Он не ел нормально уже... сколько? Два дня? Три? Но он ползет. Хрипя, болезненно сопя, но ползет к чужим ногам, еле перебирая ладонями по шершавому бетону. Царапает пальцы. Наверное, кровит — он не смотрит. Какая разница. Еще чуть-чуть. Еще совсем немного. Холодная цепь натягивается, словно струна, больно впиваясь в горло. Металл нагрелся от кожи и теперь обжигает холодом одновременно — странное, мерзкое ощущение. Дышать почти невозможно. Кислород уходит, перед глазами плывут черные точки. Кажется, можно протянуть руку — и достать. Достать до самого желанного. До самого ненавистного. Жан. Его слуга. Его Тройка. Его игрушка на побегушках. Совсем вырос, возмужал, расцвел. Широкоплеч, скуласт, красив той холодной, резкой красотой, которая приходит с властью. Дорогой костюм сидит безупречно — темно-синий, почти черный, с иголочки. Запонки поблескивают в скупом свете. Волосы уложены назад, открывая высокий лоб и татуировку — римскую тройку над правым глазом. Клеймо. Рико сам выбрал это число. Сам приказал нанести. Тогда ему казалось, что это навсегда — что Жан всегда будет его, только его, до самой смерти. Как же он ошибался. Теперь перед ним не Тройка. Перед ним Жан-Ив Моро — главный наследник клана Моро. Кто бы знал, что после разорения его семьи он не исчез, не сгинул, не сломался. Он ждал. Годами ждал своего часа — в тени, на вторых ролях, с вечно опущенной головой. А когда час пробил — ударил. Быстро, точно, безжалостно. Клан Моро подмял под себя остатки империи Морияма. Не уничтожил — это было бы слишком просто. Подчинил. Сделал своими партнерами, своими должниками, своими... Своими псами. Рико смотрит. Глядит черными глазами-бусинками на француза, и в груди что-то ворочается — тяжелое, темное, бесформенное. Это не страх. Со страхом Рико знаком — он жил в страхе с детства, спал с ним в одной постели, завтракал и ужинал под его пристальным взглядом. Нет, это другое. Это... растерянность. Он не знает, что делать. Раньше всё было просто: есть Король, есть слуги, есть приказы и наказания. Теперь Жан смотрит на него сверху вниз — и в его глазах нет ни ненависти, ни торжества. Только холодное, оценивающее внимание. Так смотрят на вещь. На предмет мебели. На то, что когда-то имело цену, а теперь — просто пылится на складе, и новый хозяин решает: выбросить или оставить. От этого взгляда Рико тошнит сильнее, чем от голода. Моро хочет подчинения. Полного. Безоговорочного. Такого, какое сам Рико требовал когда-то — в Гнезде, на тренировках, в темных коридорах особняка. Помнит ли Жан те ночи? Помнит ли, как стоял на коленях он сам — дрожащий, бледный, с разбитой губой? Помнит ли, как Рико заставлял его ответить. «Жан, кто твой король?» Должен помнить. И теперь Рико должен упасть лицом в пол. Признать поражение. Отдать последнее, что у него осталось, — гордость. Но что-то внутри, маленькое, сломанное, но всё еще живое, не дает. Не падает. Держится на коленях — тяжело, больно, до скрипа в зубах. Он терпит. Как всю жизнь терпел. Сначала отца, потом Ичиро, теперь — эту проклятую цепь и этот проклятый взгляд. В груди так больно. Так тяжело. И непонятно, от чего больнее: от голода, от унижения или от того, что Жан — его Жан, его Тройка, его единственный, кого он почти... почти... Нет. Не сейчас. Не здесь. Рико подползает к самым ногам. Цепь сзади звякает, натягивается сильнее, впивается в кадык. Перед глазами всё плывет. Но даже сквозь пелену удушья он чувствует запах. Легкий аромат одеколона — дорогого, с нотками сандала и цитрусов. Запах шампуня. И что-то еще, едва уловимое, — жасмин. Тот самый жасмин, который когда-то рос у входа в Гнездо. Рико помнит. Он всё помнит. Может быть, зря. Тишина звенит в ушах. Жан молчит. Просто стоит и смотрит. И от этого молчания Рико страшнее, чем от любого крика. А потом Жан медленно, плавно опускается на корточки. Оказывается с ним на одном уровне. Их лица теперь совсем близко — Рико видит каждую ресничку, каждую точку в серо-голубых глазах. Видит тонкую сеточку шрама на скуле — того самого, что оставил когда-то он сам, в ярости, перстнем. Видит, как Жан чуть хмурит брови — не зло, скорее задумчиво. И тихо, почти неслышно, Жан произносит: — Как же ты опустился, король. Рико вздрагивает. Не от слов — от интонации. В ней нет ни триумфа, ни насмешки. Только усталость. Так говорят не с врагом — так говорят с тем, на кого когда-то надеялись. И это хуже всего. Хуже удара, хуже пытки, хуже смерти. Потому что Рико не знает, что делать с чужим разочарованием. Он умеет принимать ненависть. Он вырос на ненависти. Но это... Он молчит. Сжимает зубы, до скрипа, до боли в челюсти. Потому что если откроет рот — неизвестно, что вырвется. Мольба? Проклятие? Имя? Он сам не знает. И эта неизвестность пугает его больше, чем цепь. Жан поднимает руку. Медленно, словно давая время отшатнуться. Рико не двигается. Зачем? Бежать некуда. Да и незачем. Если Жан хочет ударить — пусть бьет. Наказание Рико понимает. С наказанием он знает, что делать: стиснуть зубы, переждать, выжить. Но Жан не бьет. Его пальцы касаются цепи. Длинные, тонкие — Рико помнит эти пальцы. Помнит, как они дрожали когда-то, держа ракетку. Как сжимались в кулак, когда он приказывал. Как касались его плеча — робко, почти невесомо, в те редкие ночи, когда они оба были слишком измотаны, чтобы играть свои роли. Замок щелкает. Цепь падает на бетон с тяжелым, глухим лязгом. Рико дергается. Хватает ртом воздух — и не может остановиться. Дышит, дышит, дышит, как утопающий, которого выбросило на берег. Легкие горят, горло саднит, перед глазами плывет. Он опирается ладонями о пол — пальцы скребут холодный бетон, — и пытается вспомнить, как дышать ровно. Не получается. Давно не получается. Может быть, с самого рождения. Жан выпрямляется. Достает из кармана платок — белоснежный, безупречный, — и кладет на пол рядом с цепью. Жест почти машинальный. Будничный. — Я пришлю врача, — говорит он. Голос всё такой же ровный. — И еду. Ты отвратительно выглядишь. Поворачивается. Шаги — ровные, гулкие, отдаются от стен. Рико смотрит в спину — широкую, обтянутую дорогой тканью, — и чувствует, как что-то внутри обрывается. Не цепь. Что-то другое. То, о чем он не думал годами. То, что запретил себе чувствовать еще в детстве, когда отец впервые сломал ему руку. — Зачем? — хрипит он. Жан останавливается. Не оборачивается. Стоит в проеме двери — черный силуэт на фоне тусклого коридорного света. — Зачем ты это делаешь? — голос Рико дрожит. Он ненавидит эту дрожь. Ненавидит себя за нее. Но остановиться уже не может. — Ты мог убить меня. Мог оставить гнить. Мог сделать всё, что я сделал с тобой. Почему... Он замолкает. Не договаривает. Потому что не знает, какое слово подобрать. «Почему ты лучше меня»? «Почему ты не стал мной»? «Почему ты смотришь на меня так, будто я всё еще что-то значу»? Жан молчит. Долго. Так долго, что Рико уже думает — не ответит. Просто уйдет, и правильно сделает. Но француз чуть поворачивает голову — ровно настолько, чтобы стал виден край скулы и уголок губ. — Потому что я не ты, — говорит он тихо. — И никогда не хотел им быть. Пауза. — Я не убью тебя, Рико. И не брошу гнить. Врач будет через час. Дальше — решай сам. Шаг. Еще шаг. Дверь остается открытой. Рико сидит на полу. Цепь лежит рядом — холодная, мертвая, бесполезная. Платок белеет на сером бетоне. В открытую дверь тянет сквозняком — пахнет пылью, старым деревом и чем-то еще. Жасмином. Совсем чуть-чуть. Он смотрит в дверной проем. Там, за порогом, — коридор. Лестница. Улица. Свобода, о которой он не просил и которую не заслужил. Можно встать. Можно уйти. Можно попытаться начать сначала — или закончить всё разом, быстро, не дожидаясь врача. Рико не знает, чего хочет. Он подтягивает колени к груди. Прислоняется спиной к холодной стене. Закрывает глаза. И впервые за много лет — не делает ничего. Просто ждет.