Теорема Драко Малфоя

Платформа 9¾ встретила Драко Малфоя знакомым запахом угольной пыли, магического пара и мокрой шерсти. Ничего не изменилось. Разве что совы теперь кричали чуть менее истерично, а провожающие родители не кудахтали над детьми, как наседки, а смотрели на отпрысков с той особой, тревожной гордостью, какая бывает только у людей, переживших войну. — Драко, стой спокойно. Нарцисса Малфой поправила безупречный воротник его рубашки, пригладила невидимую складку на лацкане мантии. Её пальцы, унизанные фамильными перстнями, едва заметно подрагивали. — Мама, ради Мерлина, — Драко закатил глаза, но не отстранился. — Я не первокурсник. Мне восемнадцать. — Знаю, — Нарцисса поджала губы, вглядываясь в его лицо так, будто запоминала каждую чёрточку. — Именно поэтому я прошу тебя не ввязываться в глупости. — Я еду исключительно за дипломом, — он криво усмехнулся. — Никаких дуэлей, никаких проклятий, никаких Тёмных Лордов. Скука смертная, обещаю. Нарцисса вздохнула и коротко прикоснулась к его щеке. Последний вагон «Хогвартс-экспресса» издал протяжный гудок. Драко подхватил чемодан изумрудной кожи и шагнул к поезду, чувствуя, как осенний ветер треплет его волосы. Пересекая платформу, он заметил их. Золотое трио, чтоб его. Поттер, рыжий Уизли, девчонка Уизли… и Грейнджер. Гарри Поттер повернул голову, и их взгляды встретились. Драко выдержал паузу ровно в две с половиной секунды — не больше, чем допускает вежливость, не меньше, чем требует гордость — и кивнул. Сухо, холодно, отстранённо. Поттер ответил тем же. Никакой вражды. Никакой дружбы. Вооружённый нейтралитет. И слава Мерлину, что всё обстоит именно так. Переведя взгляд, Драко скользнул глазами по остальным и мысленно фыркнул. Грейнджер стояла к нему вполоборота, облачённая в огромное бесформенное худи цвета раздавленной гусеницы. Одеяние висело на ней, как мешок из-под картошки, полностью скрывая любые намёки на фигуру. «Грейнджер всё так же одевается с завязанными глазами, — лениво подумал Драко, поднимаясь по ступенькам в вагон. — Удивительно стабильный человек. Хоть в чём-то на неё можно положиться». Он усмехнулся собственной шутке и скрылся в глубине поезда. Купе слизеринцев встретило его привычной атмосферой дорогого табака и праздной лени. Блейз Забини уже развалился на бархатном сиденье, закинув ноги в ботинках ручной работы на противоположное кресло. Теодор Нотт сидел у окна, погружённый в чтение, и лишь коротко взглянул на вошедшего друга. — Ну наконец-то, — Забини лениво помахал рукой. — Ещё пять минут, и я бы начал беспокоиться, что ты передумал и решил поступать в Шармбатон. — И променять слизеринское общежитие на обитель розовых бантиков и французского говора? — Драко сел напротив, вытянув ноги. — Уволь. Поезд тронулся. За окном поплыли серые лондонские предместья, постепенно сменяясь зелёными холмами. Теодор отложил книгу и достал колоду карт, Блейз призвал из чемодана бутылку тыквенного сока (обычного, не огневиски — «успеем ещё напиться»), и беседа плавно потекла по привычному руслу. — Слышал, Дафна Гринграсс летом встречалась с Эдрианом Пьюси, — сообщил Забини, тасуя карты. — Прямо у неё в поместье. Говорят, они взорвали розарий. — В переносном или буквальном смысле? — В буквальном. Какое-то заклинание пошло не так. — Страсть, — прокомментировал Нотт, не отрываясь от расклада. — Кстати о страсти, — Драко принял свои карты и мельком взглянул на них, — кто ещё вернулся на восьмой курс? Кроме нас и гриффиндорского выводка? — Практически все, — Забини пожал плечами. — Война кончилась, перспектив у несовершеннолетних пожирателей без диплома маловато. Так что будут и Крэбб… то есть, Гойл, Паркинсон, Дэвис… — Паркинсон? — Драко скривился. — Она до сих пор носит шмотки с вырезом до задницы? — Больше, — Блейз хмыкнул. — Но если ты думаешь о ней в контексте… определённого интереса, то зря. Я слышал, она положила глаз на какого-то хаффлпаффца. — На хаффлпаффца? — Драко поднял бровь, не скрывая отвращения. — Паркинсон пала ниже некуда. Впрочем, я о ней и не думал. — А о ком думал? — подал голос Нотт, выкладывая карту. Драко на мгновение задумался. Карта пошла плохая, мысли текли лениво, а за окном тянулся бесконечный пейзаж. Идеальное время для философии. — Знаете, джентльмены, — начал он, откладывая карты, — я пришёл к одному любопытному выводу. Проведя лето в размышлениях и… наблюдениях. — Опасное начало, — прокомментировал Забини. — Я о женской красоте, — Драко проигнорировал его. — Видите ли, большинство мужчин ошибочно полагают, что это вопрос вкуса. Романтический бред. Женская красота — это точная наука. Всё это можно измерить, взвесить и классифицировать. Блейз уже откровенно ухмылялся, предвкушая представление. Нотт, напротив, смотрел с непроницаемым выражением — но книгу отложил, что говорило о многом. — Возьмём для примера идеальное женское тело, — Драко поднял указательный палец, входя во вкус. — Рост не ниже пяти футов и пяти дюймов, но не выше пяти восьми. Тонкая кость, но не болезненная худоба. Талия — не больше двадцати четырёх дюймов в обхвате. Бёдра — округлые, но не массивные. И, разумеется, грудь. Третий размер. Не второй — это недолёт, не четвёртый — это уже перебор, граничащий с вульгарностью. Именно третий. Золотая середина. Я называю это Теоремой Идеального Тела. В купе повисла тишина, нарушаемая только стуком колёс. — Теоремой Малфоя, — наконец произнёс Забини и расхохотался. — Мерлин, Драко, ты это всё серьёзно? Ты вывел формулу сиськам? — Я систематизировал знания, веками копившиеся в умах чистокровных волшебников, — Драко надменно вскинул подбородок. — И готов доказать её на практике. Нотт переглянулся с Забини. — Каким образом? — тихо спросил Теодор. — Очень просто. В Хогвартсе на восьмом курсе учится достаточная выборка ведьм. По законам статистики, среди них обязана найтись хотя бы одна — с идеальным третьим размером и упругой задницей, — Драко позволил себе ленивую усмешку. — Осталось её найти. — И что потом? — Блейз подался вперёд с хищным интересом. — А потом — проверить теорему в действии. Забини откинулся на спинку сиденья и расхохотался так, что на глазах выступили слёзы. — О, это великолепно! — простонал он, хватаясь за грудь. — Теорема Малфоя! Предлагаю пари. Найдёшь свой «идеальный экземпляр» до Рождества — с меня элитный огневиски. Не найдёшь… — Не найдёт, — перебил Нотт и едва заметно улыбнулся. — …месяц прислуживаешь мне, — закончил Забини, вытирая уголок глаза. — Подаёшь кофе в постель, чистишь мантию, выполняешь мелкие поручения. Согласен? Кровь Малфоев взыграла. Азарт, унаследованный от поколений дуэлянтов, игроков и интриганов, вскипел в жилах. — По рукам, — Драко протянул ладонь, и Блейз с готовностью её пожал. Дверь купе с грохотом отъехала в сторону. На пороге стояла Гермиона Грейнджер. Вблизи её одеяние выглядело ещё хуже. Растянутый свитер крупной вязки, явно с чужого плеча (скорее всего, одного из Уизли, подумал Драко с брезгливым содроганием), джинсы на размер больше, а то и на два, волосы собраны в небрежный пучок, из которого уже выбились непослушные каштановые пряди. Ни грамма косметики, ни намёка на украшения. При этом у неё были правильные черты лица, гладкая кожа и живые, умные карие глаза — ровно то, что обычно бесило Драко в гриффиндорцах. У них даже недостатки были какими-то… неисправимо красивыми. — Малфой, — она коротко кивнула, скользнув взглядом по купе. — Забини, Нотт. — Грейнджер, — Драко растянул губы в самой неприятной из своих улыбок. — Заблудилась? Вагон для героев в другом конце поезда. Обычно там ещё красная ковровая дорожка и фанфары. Прислушайся. — Ищу Невилла, — ровно ответила она, проигнорировав его тон. — Мы старосты, нужно обсудить график патрулирования. Его нет в других купе. Вы его не видели? — Увы, — Драко приложил руку к груди в притворном сожалении. — Мы тут не видели ни одного Долгопупса. Знаешь, у нас тут вообще кастинг. Для входа в это купе нужно соответствовать минимальным требованиям. Чувство стиля, например. Он картинно обвёл взглядом её фигуру. — Или хотя бы наличие фигуры. Грейнджер не взорвалась. Не покраснела. Не наставила на него палочку (и то хорошо, памятуя о прошлом опыте). Вместо этого она спокойно, с лёгкой, почти рассеянной улыбкой повернулась к нему и оглядела с ног до головы. Медленно. Пристально. Так, словно изучала экспонат в музее — забавный, но совершенно бесполезный. — Знаешь, Малфой, — произнесла она задумчиво, — я тут вспомнила один любопытный магловский факт. Проводились исследования, довольно масштабные. И выяснилась одна закономерность. Она сделала крошечную паузу. — Мужчины, которые громче всех обсуждают женскую внешность и предъявляют завышенные требования, в девяти случаях из десяти компенсируют кое-что другое. Забини издал странный булькающий звук, зажав рот рукой. — Как правило, — продолжила Гермиона всё тем же спокойным тоном, — крайне скромные размеры собственного… скажем так, магического потенциала. Не того, что в палочке. Того, что ниже пояса. Нотт поперхнулся воздухом и зашёлся в беззвучном хохоте, уткнувшись в свою книгу. Забини уже откровенно ржал, не пытаясь сдерживаться. — Так что я не принимаю твои слова на свой счёт, — Гермиона пожала плечами с видом профессора, закончившего лекцию. — Это просто биология. Ничего личного. — Ах ты… — Невилла я найду сама. Удачной поездки. Она развернулась и вышла, аккуратно задвинув за собой дверь. В купе повисла гробовая тишина, которую разорвал новый взрыв хохота. Забини сполз по сиденью, держась за живот, Нотт трясся у окна, закрыв лицо книгой, и даже по его непроницаемой физиономии текли слёзы. — Мерлин, — выдохнул Блейз, едва дыша, — Драко, она тебя сделала. Нет, не так. Она тебя уничтожила. — Заткнись, Забини, — холодно бросил Драко, чувствуя, как кончики ушей предательски заалели. — Магический потенциал ниже пояса! — Блейз закатился новым приступом. — Я запомню эту фразу! Я выбью её на твоем фамильном гербе! — Это просто грязная выходка, — Драко скрестил руки на груди, усилием воли возвращая лицу надменное выражение. — Ни остроумия, ни такта. Типичная гриффиндорская прямота. Ничего удивительного. Но внутри у него клокотала ярость пополам с чем-то ещё — с ощущением нокаута. Эта вечно растрёпанная, бесформенная, книжная заучка не просто поставила его на место. Она сделала это при его друзьях. И сделала это элегантно, с убийственной улыбкой. — Грейнджер — это антитеза моей теоремы, — процедил он, когда хохот немного утих. — Ходячее доказательство того, что некоторые женщины сознательно стараются выглядеть как можно хуже. Просто чтобы позлить окружающих. Исключение, подтверждающее правило. — Конечно-конечно, — покивал Забини, вытирая глаза. — Исключение. Как скажешь. — Я серьёзно. Она не в счёт. У неё нет ни вкуса, ни женственности, ни… — У неё есть мозги, — перебил его Нотт, впервые подав голос после ухода Гермионы. — И острый язык. И, заметь, она использовала факты. Она не опустилась до пустого оскорбления. Она провела исследование и предъявила результат. Почти как ты со своей теоремой. Только результативнее. Драко открыл рот, но не нашёлся с ответом. Потому что возразить было нечего. До самого Хогвартса он молчал, сверля взглядом пробегающий за окном пейзаж. Большой зал встретил их привычным великолепием. Тысячи свечей парили под зачарованным потолком, отражавшим ясное осеннее небо, столы ломились от золотых блюд, и только одно изменилось: за главным факультетским столом появился дополнительный сектор. Для восьмикурсников. И, как вскоре выяснилось, сидели они там не по факультетам. — Смешанные гостиные, — объявила МакГонагалл со своего места за преподавательским столом. — Для восьмого курса, в порядке исключения. Это решение было принято для укрепления единства факультетов. — Единства, — тихо повторил Драко, кривя губы. — Мы будто в одной постели, только без прелюдий. — Сравнение на редкость удачное, — хмыкнул рядом Забини. Гостиная восьмикурсников располагалась в отдельной башне, перестроенной специально для них. Общие спальни — четыре кровати в комнате, причём состав смешанный: Драко предстояло делить жильё с Забини, Ноттом и… Лонгботтомом. «Мерлин, дай мне терпения», — мысленно взмолился он, но вслух ничего не сказал. Хватит с него унижений на сегодня. За ужином он сидел между слизеринцами, стараясь не смотреть по сторонам. Но взгляд сам собой находил каштановую макушку за гриффиндорским столом. Гермиона сидела между Поттером и рыжей Уизлеттой, оживлённо жестикулировала и смеялась, а затем с аппетитом принялась за ростбиф. Она смеялась. После того, что сказала в поезде. Будто ничего не произошло. Будто он — Драко Люциус Малфой — не стоил и пяти минут её внимания. Драко поймал себя на том, что пялится. На то, как она небрежно откидывает выбившуюся прядь за ухо, как двигаются её плечи под растянутым свитером… Он отдёрнул взгляд и уставился в тарелку с внезапной, ничем не обоснованной злостью. Поздним вечером, когда общая гостиная опустела, Драко стоял у высокого стрельчатого окна, глядя на тёмную гладь Чёрного озера. В стекле отражалось его собственное лицо — бледное, с залёгшими в уголках рта тенями. Раздражение никак не уходило. Оно пульсировало где-то в солнечном сплетении, смешиваясь с чем-то, чему Драко отказывался давать определение. Фраза Грейнджер всё вертелась в голове: спокойная, унизительная, не то чтобы у него что то было там не так, нет, но унижать его…. Он не мог перестать думать о ней. Не как о женщине — Мерлин упаси. Как о задаче. Уравнении, которое он обязан решить. Противнике, который нанёс удар и ушёл с поля боя победителем, даже не заметив этого. — Ничего, Грейнджер, — негромко произнёс он, касаясь пальцами холодного стекла. — Посмотрим, кто посмеётся последним. У меня теперь есть Теорема, которую нужно доказать. И ты к ней не имеешь ни малейшего отношения. Собственный шёпот показался ему неубедительным. Он тряхнул головой, отгоняя наваждение, и направился в спальню. В конце концов, завтра начнётся учёба. Рутина. И всё встанет на свои места. По крайней мере, он очень на это надеялся.