Смерть пожрёт тебя на ужин

Трупы всегда пахнут этим сладковато-гнилостным запахом, от которого блевать тянет так, что физическими усилиями приходится удерживать в себе весь обед. В кладовке с тусклым светом смрад стоит просто беспощадный, на него к гнилому телу слетается целый выводок жирных мух, желающих попировать останками. Гарри лишь машет рукой, отгоняя поганых тварей, и засовывает другую руку глубже в разлагающиеся органы. Довольно отвратительно, если делать с непривычки, но он даже вспомнить не может, какая эта по счету. Пока пальцы ищут необходимое внутри бывшей когда-то волшебницы, Гарри переводит на её лицо свой взгляд. Голубые стеклянные глаза тупо смотрят в потолок, очерченные бледными ресницами, такие даже жалко доставать. В общем, девица была симпатичной при жизни: блондинистые длинные волосы, худенькая фигурка, пухлые губы и носик пуговкой. Правда сейчас её кожа приобрела трупный серый цвет, а посередине тела, от груди до паха, имеется огромный разрез, в котором сейчас и копошится Гарри. Посетовав на просранную красоту волшебницы, он поворачивает угол руки, чтоб достать нужное. Вот оно. Он осторожно обхватывает орган, чтобы не повредить его, и достает руку, покрытую до локтя кровью. Металлический запах в воздухе становится более отчетливым, но Гарри этого практически не замечает. В руке лежит симпатичное сердце с некоторыми остатками вен и артерий, которые он осторожно обрезает ножом. С подружкой закончили, теперь к интересному. Когда-то мама, работая тогда в Мунго, привела его на работу, чтобы показать, как работают целители высшего разряда. Тогда он попал на операцию одного старика, у которого были постоянные тромбы, да такие, что даже разжижающее кровь зелье перестало помогать. На саму процедуру его, правда, затащил какой-то мелкий аспирант, решивший, что восьмилетке тоже стоит посмотреть на действо. Вот так он впервые, в комнатушке со стерильно белыми стенами, увидел, как людям вырывают вены. Дядька-целитель, пока вырывал, пояснял, что делать это нужно быстрыми резкими движениями, поскольку так меньше всего риска повредить и пациента, и кровеносную систему. Его слова Гарри хорошо запомнил, так что своей остывшей больной делает несколько резких рывков, получая в руки паутину вен, артерий и капилляров. Будь он более творческой личностью, то сказал бы, что выглядит это как настоящее искусство. К общему сожалению, Гарри такими талантами не отличается, поэтому просто пихает подружку в сторону угла коморки, чтоб не мешала. Глаза опускаются на руны, нарисованные мелом на каменном полу. Он встаёт на колени с тихим вздохом, готовясь к главной пытке этого ритуала. Пальцы ловко перебирают сосуды, распрямляя и растягивая, чтоб аккуратно наложить поверх рун. Тут главное сделать всё четко по нарисованному и не повредить материал, что на вкус Гарри очень хлопотно. Спустя минут тридцать колени болят нещадно, глаза сыпет песком от темного освещения и слишком большого количества рун, а пальцы уже деревенеют от работы. С трудом он наконец-то встает, оценивая результат. На полу выложен круг с кучей рун внутри, создающий эффект кровавой спирали с центральным Дагазом, так схожим с символом бесконечности. Охеренно, короче, вышло. Гарри усмехается и кладет на пересечение линий сердце мертвячки. Фенечки с запястий летят прямо на пол, усеивая его дюжиной ярких цветных лент. Магия вливается наружу такой лавиной, что приходится прикрыть глаза, хоть как-то беря её под контроль. Потратив минут пять на то, чтобы не дать ей выливаться, сосредоточив сферой вокруг себя, Гарри наконец-то прочищает горло. Что ж, пора начинать, раз уж всё готово. Латынь уже чертовски привычно слетает с языка, заставляя магию кружиться, как торнадо, в коморке. По телу разливается горячая волна, будто в венах полилась сама лава, а тело пронзают иголками. Гарри продолжает, несмотря на дискомфорт, ощущая, как чувство вытягивания силы из вен усиливается. Он твердо стоит, проговаривая слова, воздух становится таким плотным от концентрации магии, что дышать он больше физически не может, выдыхая заклинания на чистой инерции. Конец ощущается как взрыв, магия высвобождается и разлетается в разные стороны, откидывая и мертвячку, и Гарри. Все вокруг будто загорается, руны светятся кроваво-красным, а сердце в центре пульсирует, будто живое. Он резко собирается и проговаривает диагностические чары, записывая результаты на пергамент. Скорость в этом деле самая главная: замедлишься – считай, что все просрано. Пульсация сердца становится все медленнее, а свет тусклее, когда Гарри наконец считывает уровень густоты и частоты магических волн. Резко все потухает, и он сжимает губы в плоскую линию. Результаты не шибко утешительные. В дверь неожиданно и громко стучат, да так, что он аж дёргается, чертыхаясь себе под нос. – Вылазь давай, ты там со своей суженой уже полдня торчишь. Пользы от тебя никакой, дрянной мальчишка, – раздается хмурый, раздраженный голос. Даже через дверь Гарри может представить нахмуренные брови, так сильно, что складка между ними уже не проходит. Вот же старик, ни черта ему не нравится, ни в одной жизни это не меняется. – Та подожди минутку! Я только закончил, – он сгребает все записи в кучку и очищает руки взмахом руки. На подружку и срач на полу глянул лишь мельком, потом приберет. Открыв дверь, его встречает ужасно хмурое, раздраженное и заёбанное лицо. Видимо, Гарри поздно пойдет домой. Каждый раз так. – А шмотки свои почистить не подумал, идиот? – мужчина с отвращением смотрит на рубашку Гарри, которая, к слову, вся в крови. Гарри лишь закатывает глаза и снова машет рукой, приводя себя в порядок. – Партия Укрепляющего раствора на среду. У Гарри брови чуть ли до волос не долезли. Пять дней на партию этого дерьма? Даже чертов Мерлин загнулся бы, чтоб такое вытворить. – Они совсем там мозги поотбивали? Я что, чудеса тут делаю, чтоб за такой срок это родить? – он с беспредельным возмущением смотрит на зельевара. Тот лишь бормочет себе под нос что-то крайне похожее на «мелкая дрянь» и начинает доставать материалы, которые, по быстрому анализу Гарри, совсем не для Укрепляющего раствора. – Они еще Напиток живой смерти заказали, скажи спасибо, что не за него поставил, – он говорит это так спокойно, что у Гарри уже нет сил удивляться. Он боится представить, сколько те ребята отвалили галеонов, чтоб мужчина согласился на этот пиздец. – И суженую свою убери до завтра, вся лаборатория потом провоняется, хер выведешь этот смрад тогда. Гарри на это просто кивает и идет к кладовке с ингредиентами, на эту тему лучше не спорить: в прошлый раз самому в воняющей лаборатории пришлось готовить целую партию Зелья вывода запаха и драить всю лабораторию. Несмотря на то, что таланта к зельям у него нет, Гарри честно мог сказать, что работу свою он любил. Мама с самого детства привила навыки работы с котлом, да и собственная упертость помогла, так что в этой области он профаном больше не был. А лаборатория — это вообще другой разговор. Небольшая, считай, что студия, квартирка в Хогсмиде, с тусклым освещением и прохладным воздухом стала ему вторым домом. Он мог поспорить, где ориентируется лучше: среди миллиарда зелий на деревянных полках лаборатории или в бесконечных лабиринтах коридоров Хогвартса. Тут всегда царит атмосфера спокойствия, заключенная в ряды котлов разных видов, в шкафах задней части комнаты с кучей толстых книг, в ненавязчивом запахе растений, в тихом шуме готовки зелий. Да даже в вечно хмуром лице Северуса, который сейчас сосредоточенно высчитывал необходимое количество ингредиентов на партию. Честно, если бы Гарри в прошлой жизни сказали, что он будет зельеварением зарабатывать на жизнь, да еще и работая на Снейпа, он бы плюнул безумцу в лицо. Правда, раскладывая травы по столику возле его излюбленного котла с рисунком молнии, он понимает, что хотел бы так всю жизнь тут торчать. Почему-то желаемого спокойствия он достиг только тут, в компании ненавистного учителя и предмета. Судьба та еще шутница. Хотя, подсчитывая в уме, сколько ему придется тут торчать, чтоб сделать партию той дряни, Гарри резко меняет свое мнение. Лучше б и дальше за Темным Лордом гонялся. По памяти он режет ингредиенты, анализируя в памяти результаты очередного эксперимента. На Дагазе волны стали сильнее, но частота упала, может, резонанс с Наутиз не очень хорош. В общем, стоит еще разок поискать те книжки по квантовой физике, про которые говорил Сев, они в прошлый раз неплохо помогли, но ему стоит углубиться. Скорее всего, проблема еще и в расчете векторов состояния. Черт бы побрал эти параллельные вселенные. Можно, конечно, тут взять и тот факт, что Гарри вовсе не гений, хотя тут родился и поумнее, чем в прошлый раз. Но большая часть нынешних способностей была заработана днями за книжками и пергаментами, таким большим количеством, что он сам себе начал напоминать Гермиону. Рука дергается при воспоминании о подруге, и нож неровно режет стебель лаванды, грудь схватывает от привычной острой боли. С тех самых пор как он вспомнил свою прошлую жизнь, любая мысль о друзьях отдавалась страданием и тревогой. Его до сих пор разрывает по ночам, будто дикий зверь когтями раздирает всю его грудную клетку и дробит до порошка его ребра, погружая в страшную агонию нужды вернуть их, вернуть свою жизнь. Наверное, это одна из главных причин, почему он до сих пор ищет способ вернуться, хотя прошло уже практически шесть лет его исследований. Гарри уверен, что, если бы не это, он бы никогда столько не учился, сколько за эту жизнь. Он бы всё отдал, чтобы покинуть эту вселенную и вернуться в свою, родную и прекрасную. Из тяжких, грустных мыслей его вытягивает вздох Северуса, закончившего нарезать ингредиенты для первой партии Напитка живой смерти. Гарри метнул на него взгляд, поправив повязку на правом глазу, которая стала мешать от поднявшегося от зелий жара. Напряженное молчание повисло в воздухе, густота которого заставляет его посмотреть на Снейпа. Он крепче сжимает ручку ножа, ожидая вопроса. – Розмари возвращается завтра из Хогвартса, – Гарри старается не хмуриться, услышав имя сестры, которое она сама себе и дала. Он-то так и злиться на нее права не имеет, ведь и сам сделал точно так же. Северус обычно старается её не упоминать в последнее время: сестра, бывшая для него отдушиной в этом мире, по итогу стала болючим местом. Мысли о ней ощущаются как удар в солнечное сплетение, приправленное едким чувством вины. Вот и сейчас, услышав о ней, он отворачивается от Снейпа и утыкается в котел, добавляя кровь саламандры и помешивая четко по инструкциям в своей голове. – Я помню. – Она так и не ответила? – его взгляд ложится на плечи Гарри тяжелым бременем, но тот упрямо молчит. И ежу понятно, что не ответила. Она так сильно возмущена своим братом, что даже не читает его письма, что уж говорить об ответах. В тусклом свете комнаты он просто помешивает зелье и закусывает губу от нахлынувшего чувства вины и легкой скорби, он вглядывается вглубь котла, будто надеясь, что тот наконец-то даст ему ответы. – Ты же понимаешь, что не смог бы в любом случае уберечь её от всего? У этой девчушки своя голова на плечах. – Знаю, но, как ни крути, она же моя сестра, – Гарри тяжело вздыхает и опускается на стул возле стола, разглядывая усталым взглядом миллиарды баночек на полках. – Я всегда старался сделать её жизнь лучше, но сейчас мне очень тяжело её понять. – Она сама выбрала его, и сама будет пожинать плоды, Гарри, – во взгляде мужчины горит такая ярая тоска, что ему не надо ничего больше, чтобы понять, что тот говорит из своего опыта. Гарри же просто игнорирует жжение в глазах и в гребаном сердце, поправляя повязку. Судьба его матери и сестры для него открытая рана, которая только гноится и никогда не заживает. – Я уйду завтра в четыре, поезд к пяти приедет, – он снова возвращается к зелью, игнорируя все эти глупые эмоциональные замашки, от которых ему не удалось избавиться даже в этой жизни. Северус на его слова лишь сухо кивает и тоже идет к котлу. Тихий звук ножей и бурлящих зелий сопровождают их следующие несколько часов, пока Гарри не достает снова свои пергаменты. Глядя на старые расчеты, он решает все-таки перекроить центральное окружение спирали, чтобы ритуал работал не на насильной жертве, стоит попробовать что-то посветлее. Он также заново считает квантово-механический базис, уравнивая внесенные изменения. Главная проблема ритуала заключается в том, что при изменениях рун нужно абсолютно заново считать физические соотношения для правильного выхода ритуала. Почему-то немногие волшебники задумываются об этом, но физика – это не просто смешная выдумка магглов, она работает и в магическом мире. Как следствие, для игры с вселенными, которыми теперь мучается Гарри, приходится включать физику в ритуалы, чтобы рассчитывать правильное направление магических и механических потоков. Мерлин, он слишком много думает. Он не знает, сколько часов корпит над уравнениями, периодически помешивая зелье, когда Сев хлопает его по плечу. – Собирайся. В семь утра должен быть здесь как штык, понял? – он чуть ли не за шкирку стаскивает Гарри со стула, пока тот хватает кучу записей. Хмурость в его чертах стала еще больше от усталости. – Понял, босс, – он шуточно отдал честь, собираясь. Благо подружку вынес пару часов назад, с ней хоть маяться посередине ночи не надо. Усмехнувшись, Гарри кинул заклинание стазиса на котел с зельем и вылетел из лаборатории. Сев в прошлом уже пару раз передумывал в последний момент, заставляя ночевать прямо там, не самый веселый опыт. Ночной ветер подул прямо в лицо, как только Гарри оказался на улице. Как же приятно оказаться на свежем воздухе после дня торчания в закрытом пространстве с кучей запахов. Он никогда не осознавал в полной мере, насколько же прекрасен Хогсмид, пока не начал тут работать. Ночью тут горят только немногие фонарики на магазинах и окна неспящих жителей, превращая место в загадочный поселок с редкими прохожими. Гарри назвал бы эту атмосферу уютной, необремененной проблемами и переживаниями обычных дней. Что уж говорить про действительно волшебный вид на Хогвартс, который отсюда выглядит как картинка из сказки: величественный замок, омытый лунным светом, стоит крепостью меж гор. Именно в такие моменты он начинает скучать по своим годам там, и в нем снова просыпается обида от того, что в этот раз он не смог туда попасть. Не смог вернуться домой. От душащих мыслей Гарри трясёт головой, стараясь не думать ни о чем подавляющем. Ведет себя как старик с кучей сожалений, ну и позор. Крутанувшись прямо там же, он попадает в воронку аппарации, от которой блевать хочется точно так же, как и всегда. Его выкидывает на столь знакомую грязную подворотню, где по обычаю воняет дерьмом и мусором всевозможного характера. Привычно перепрыгивая через жидкости неизвестного происхождения и пару волшебников, прилегших там поспать, он вылетает на главную улицу Лютного. Тут ночью всегда бурлит жизнь: пара колдунов дерутся на палочках, явно применяя не очень законные проклятья, у кого-то в углу возле магазина органов существ началось бурное свидание, бабки срутся из-за цены на лунные камни, а под ногами бегают щенки, которые вряд ли являются животными. В общем, шум и гам на темной узкой улице с тучей сомнительных особей. – Эванс! Погадать? Давай, малыш, позолоти ручку! – его рука оказывается в цепких когтях старухи Рунгильды. Гарри знает её практически всю жизнь, и та практически всю жизнь его и облапошивала, бабка-то знала, как деньги с мелкашни стягивать. Вот и сейчас крепко держит, казалось бы, дряхлой рукой, протягивая другую для монет. Белые глазницы и гнилые зубы навевают еще больше атмосферы, особенно в темноте улицы. Старуха так больше на труп смахивает, чем его подружка. – Дорогая Рунгильда, не надо так стараться, у меня ни сикля нет. Забыла на старости лет, что я бедный беспризорник? – Гарри мило улыбается, пока губы той недовольно кривятся. Хрен та забудет, он уверен, что она лучше него его деньги считает. К удивлению, та всё равно не отпускает. – Ладно, сегодня щедрая, считай подарок. Давай культю свою, – она пренебрежительно машет, а потом грубо хватает вторую его ладонь. На самом деле Рунгильда считай что диковинка Лютного, та единственная среди всех мошенников тут обладает даром провидца. Правда, пользуется им крайне редко и по доброте душевной, никогда не знаешь, наврет с три короба или заглянет в грязную душонку. Гарри достаточно давно знал её, чтобы предпочитать, чтоб она лапши на уши ему навешала, чем правду поведала. Как минимум потому, что предсказывала та только плохое. Знал он уже одну такую. Резко она замирает, как статуя, стискивая его руки до боли. По коже бегут мурашки, холод сгущается вокруг них, проникая в само сердце. Дыхание замедляется, а в уши будто налили ледяной воды, которая обжигает все его тело. Он ощущает иней на коже, кристаллики льда в самом своём существовании, когда голос с самых глубин доносится до него. – Ворон выклюет твои глаза, любовь сожрет твое сердце на обед, а смерть заставит гнить заживо, – от монотонного холодного голоса, что эхом раздается в ушах, каждую клеточку его тела наполняет ужас. Инстинктивно Гарри пытается вырвать руки, но старуха будто каменное изваяние, держит в хватке и смотрит светящимися белками прямо в его глаза. – Твои кости обглодают, а органы вывернут наизнанку, М – Рунгильда резко потеряла сознание, падая прямо на грязную брусчатку, под ноги какого-то пьяного волшебника. Гарри растерянно смотрел на её тело, лежащее рядом с ним, пока её слова снова и снова кружатся в его голове. Он снова смотрит вниз. Прямо там она лежит без сознания, с безумной улыбкой из гнилых зубов, что так и не сошла с её лица. Мерлин, его жизнь — это ебаная шутка. Резко развернувшись, он, не оглядываясь, побрёл через лабиринт из людей и домов до собственного темного подъезда. Все дома на Лютном старые и грязные, разрушающиеся силой времени и темных чар. Его точно такой же: из холодного мокрого камня, иногда покрытого мхом и слизью. В окнах практически не горит свет, а многие квартиры давно заброшены из-за смерти обитателей. У него даже дверь такая же, как у всех, дряхлая, с отпавшим номерком и матами, написанными какими-то подростками еще до того, как он начал здесь жить. С приближением он ощущает, как плотный слой защитных чар пропускает его, нежно обволакивая магией, которую он вплел в сотни рун, нарисованных в своем пристанище. Несмотря на свой жалкий вид, дверь открывается без скрипа, являя миру маленькую квартиру. И под маленькой имеется в виду крайне маленькая: комнатка размером с кладовку в лаборатории Сева, где ютятся три кровати, а обшарпанная кухня и того меньше. Гарри помнит, как в первое время, когда они только начали здесь жить, его удручали грязно-белые стены, на которых из-за сырости постоянно появлялся грибок, но сейчас они уже перестали вызывать у него какие-либо эмоции. Ему, на самом деле, довольно тяжело называть это место домом. Зайдя в комнату, он привычно кидает сумку с пергаментами под свою кровать и падает на неё, не обращая внимания на книги, которые всегда на ней валяются. Гарри будто по инерции окидывает комнату взглядом со своего места: та выглядит точно как всегда. Одна кровать пустая и идеально убранная, укрытая изумрудным покрывалом, на котором нет ни единой складки, в то время как вторая служит складом ненужных вещей, горка на ней уже достигла впечатляющего размера. Гарри может честно сказать, что дом для него является напоминанием обо всех ошибках, сделанных в этой жизни. Это место будто соль на рану, вечно тормошит всю боль внутри него, которую он так любит игнорировать. Ему сложно вспомнить какие-то хорошие воспоминания, связанные с этим местом, будто стены уже намертво пропитаны вселенской тоской. Шелест перьев возле окна заставляет его перевести свой взгляд на существо, потревожившее его посреди ночи. Картина, в общем, не новая. На подоконнике привычно сидит смоляной ворон, с кровавыми глазами, которые будто душу прожигают. Птица на него лишь склоняет голову набок, неподвижно сидя дальше. Невольно вспоминаются слова старухи Рунгильды. Ворон впервые появился после Инцидента, когда Гарри наконец вспомнил свою прошлую жизнь. Он с трудом вспоминает те тревожные дни, но тяжело забыть рубины, смотрящие на него с темного угла палаты Мунго. С того самого дня Ворон постоянно рядом, иногда пропадая, а иногда не отходя ни на шаг. На обычную птицу он сильно похож не был: шибко умный как для неё, даже если сравнивать с Хедвиг. Да и магическая аура, окружающая существо, слишком четкая, в какие-то моменты даже более четкая, чем у обычных волшебников. Гарри ей никогда не доверял и вряд ли станет, знает же, что греет змею под боком, да только Ворона сбагрить никогда не выходило. Тот всегда возвращался, несмотря на то, какие заклинания он в него отправлял. Иногда казалось, что даже Авада не помешает птичке преследовать его. Поэтому Гарри лишь кивает ему в приветствие, на что наглец просто начинает копошиться в перьях. Он на это лишь устало вздыхает. Даже птицы его не уважают. Сон наконец-то одолевает его. День и так вышел слишком долгим.

***

Следующий день ощущается как его личный ад. В лаборатории слишком жарко, зелья приобретают ненужный оттенок, а в расчётах постоянные ошибки. По итогу Снейп начинает орать, и Гарри орет в ответ. Заканчивается всё мстительным приказом драить котлы до мозолей на пальцах под злое ворчание. Черт бы побрал эту жизнь. Его волнения на самом деле можно понять. Дни, когда сестра возвращается из Хогвартса, никогда не были хорошими или удачными. Они были изощрённой пыткой, призванной заставить его сожалеть обо всех своих деяниях и мыслях. К его огромному сожалению, это становилось лишь хуже с каждым годом. В конце концов за двадцать минут до прибытия поезда Северус смиловался над ним и отпустил встречать сестру, правда, не без десятка упоминаний о его лентяйстве и вечном позоре. За годы работы с ним у Гарри выработался к этим словам чудесный иммунитет, так что он лишь желает хмурому мужчине прекрасного дня и вылетает из лаборатории к чертям собачьим. В любом случае, его день будет не таким прекрасным. Прибытие на станцию девять и три четверти ощущалось как возвращение к беззаботным счастливым дням из его прошлой жизни. Несмотря на тянущую боль в сердце, это место всегда очаровывало его своей красотой и легкой магией, витающей в воздухе. В этом людном месте, наполненном нетерпеливым ожиданием, даже солнце светило ярче, нежно касаясь кожи прохожих. Нежная улыбка расплылась на его губах от созерцания этой сцены, даже если он и был непризнанным гостем под мантией-невидимкой. Прислонившись к теплой на ощупь колонне, он стал ожидать главного события. Гарри, конечно, знал, что будет дальше, чувствуя, как тело напрягается. Была причина, почему и так невыносимая жизнь стала настоящим адом. На платформу въезжает огромный ярко-красный поезд с задорным гудком, будто торжественно оглашая про прибытие долгожданных школьников. Двери вагонов синхронно открываются, и наружу высыпается куча детей с радостным смехом: некоторые с улыбками до ушей прыгают в объятия родителей, некоторые шумными компаниями выбегают на перрон, а некоторые спокойно тащат чемоданы к родственникам. В такие моменты Гарри вспоминает себя с Роном и Гермионой, как они стояли рядом с поездом как можно дольше, чтобы отсрочить прощание. Мерлин, как же он скучает. Когда шум и гам наконец улегся, выходят главные роли представления. Фигуры в зеленых мантиях идут будто под линейку с четко вымеренным расстоянием между ними, их лица не показывают ни одной эмоции. Лишь эти пластиковые улыбки, будто искусственно приклеенные на губы. Даже в этом оплоте фальши он видит её, ведь таких, как его сестра, не заметить просто невозможно. Яркие рыжие волосы, будто сам огонь, ниспадают волнами до пояса, подчеркивая изумрудную мантию, которая на ней выглядит как искусство, а не простая форма. На её губах нарисована улыбка, идентичная её однокурсникам, та самая, что делает ямочки на её щеках слишком видимыми, чтобы быть искренними. Гарри со своего угла видит, как она дежурно прощается с подругами излюбленным поцелуем в щеку, создавая вид настоящей чистокровной волшебницы. И тут выходит он. Если все слизеринцы выглядят как обычные пластиковые фигурки с продуктового магазина, то Том Риддл создает впечатление дорогущей куклы, созданной кропотливым мастером. Волосы уложены завитками будто по линейке, в этом виде нет никакой непреднамеренности. Он изображает идеальность в виде человека. Одежда без единой складки, так, как показывают в учебниках. Улыбка настолько фальшивая, что у Гарри щеки болят просто от взгляда на неё. Яд разливается по всему телу, заставляя каждую клетку загораться яростью до красной пелены на глазах. Ногти впиваются в плоть, чтобы, не дай Мерлин, не сорваться и не придушить Риддла прямо тут. Рози ему бы этого никогда не простила. Будто этого мало, он смотрит, как чёртов дьявол подходит к его сестре, кладя руку ей на плечо. Та реагирует ожидаемо: глаза наполняются таким количеством восхищения, что издалека напоминают янтарные камни. Даже отсюда он видит, как смягчается её улыбка, глядя на Риддла, приобретая очаровательность её искренних эмоций. Магия внутри Гарри бурлит, как кипящая вода, когда Волдеморт берет её руку в свои, что-то шепча ей на ухо. Она на это лишь хихикает. На самом деле сложно сказать, когда всё пошло не так. Когда Рози шла в Хогвартс, он был рад за сестру больше, чем за себя при поступлении. Тогда её большие карие глаза были наполнены таким восторгом и предвкушением, что сердце Гарри наполнялось счастьем до краев, желая за эти эмоции подарить ей целый мир. И он подарил бы и сейчас. Она была для него самым ценным существом в этой вселенной, его семьей и отдушиной. Даже сейчас он вспоминает все те моменты, когда делал несуразицу, чтоб только услышать её звонкий детский смех. Для него всегда было самой большой болью, что ей пришлось столько пережить в малом возрасте, он ведь и сам знал, как ужасно больно потерять наивность, будучи ребенком. Тогда они были единым фронтом против всего мира, в своей маленькой крепости из подушек и сказок, стащенных из семейной библиотеки. Когда-то они были братом и сестрой. В своем первом письме она рассказала, что попала на Слизерин. Гарри до сих пор стыдно за свою реакцию, но первой его эмоцией был ужас. Ужас, что сестра тоже свернет не туда, что она покинет его и отвернется. После этого он себя корил еще несколько месяцев, хотя и сразу одумался, когда писал письмо с поздравлениями. На самом деле позже он осознал, что подобное распределение было совсем не удивительным. Из-за Инцидента Рози повзрослела слишком рано, слишком рано потеряла свою наивность и детское ребячество, став маленькой взрослой. И он прекрасно знает, что это полностью его вина, что не уберег сестру. Не удивительно и то, что все страхи оправдали себя. В один день дряхлая сова принесла ему письмо, наполненное скачущим почерком и кляксами, которые никогда раньше не появлялись на пергаментах Рози. Он до сих пор вспоминает, как упало его сердце, будто под напором ледяной воды, когда он увидел ненавистное имя, написанное родным почерком. В первые месяцы своего обучения на Слизерине его сестра познакомилась с прекрасным третьекурсником, лучшим мужчиной среди всех существующих, Томом Марволо Риддлом. После этого абсолютно каждое её письмо было наполнено одами любви и восхищения к старшекурснику, будто он был самым богом среди людей. На третье письмо Гарри сорвался: сказал ей, чтобы она ни за что в жизни не контактировала с этим чудовищем, что она не знает, насколько на самом деле ужасен её объект любви. С тех пор всё резко начало меняться. Письма стали приходить раз в месяц, напоминающие по содержанию больше отчеты, чем переписку. А дальше всё хуже и хуже, все родство будто кануло в небытие. В каком-то плане Гарри сам виноват в этой ситуации. Когда воспоминания вернулись, он частично проверил людей, которых знал ранее. Что ж, довольно быстро обнаружилась куча несостыковок: некоторые родились раньше, чем тогда, а некоторые позже, запутав его в различиях этих вселенных. Но самое яркое было то, что здесь Волдеморта не существовало. Гарри родился и рос в мирной стране, где не было ни бесчинств Пожирателей, ни трагедий Гриндевальда. Будто в этой жизни все военные действия обошли стороной Волшебную Британию. Гарри был уверен, что Риддл либо давно умер, либо не рождался. Так было, пока Рози не поведала ему блядскую истину, полностью отравившую его жизнь. Вот и сейчас с бессильной яростью он наблюдает, как сестра целует Волдеморта в щеку неприлично долго, пока тот обнимает её за талию. Тошнота подкатывает к горлу, вызывая желание проблеваться даже сильнее, чем запах от его подружки. Рука дергается от желания просто подойти и отрезать к чертям собачьим башку ублюдка, положившего грязные руки на Рози. Это было бы легко. Снять одну фенечку – один взмах, и будущий Тёмный Лорд был бы обезглавлен, и плевать он хотел на черную нить, тянущуюся к чемодану Риддла. Уничтожить книжонку было бы не так уж и сложно. Но Гарри знает, что Рози дорожит пластиковым старостой больше, чем братом. Намного больше. А он не врал, когда говорил, что ради неё сделает что угодно. Ноги уже начинают затекать от стояния, когда Рози наконец последний раз сжимает руку Волдеморта и разворачивается, чтобы пойти в сторону Гарри. Хотя он под мантией, она все равно знает, где он, благодаря фенечке с трекером, который тот сплел после того, как сестра попросила больше не показываться на платформе. Это было на втором курсе, тогда она поставила ультиматум: либо он её больше не забирает, либо приходит невидимым. Ей всегда было стыдно за него. Подойдя ближе, вся искусственность ветром слетает с её лица, оголяя холодные черты лица. Пухлые губы сжаты в тонкую линию, а глаза острее ножей впиваются в его скрытую фигуру. – Гарри, – она кивает сухо, будто из надобности. Гарри старается не рассыпаться прямо на месте, весь дергаясь от её тона. – Рози, – он игнорирует, как она мгновенно вспыхивает яростью от звука ненавистного имени. Гарри просто быстро хватает её за руку, запуская портключ. Он прекрасно знает, что иначе сестра устроит сцену прямо там и будет винить в этом его же. Ощущения как всегда полное дерьмо, портключи придумали долбанные садисты. Пытаясь не поцеловать пол их маленькой комнаты, Гарри срывает с себя мантию. Краем взгляда он замечает, как Рози недовольно кривится, глядя на их квартиру. Видимо, теперь дом её тоже не устраивает. Как бы то ни было, она быстро приходит в себя и достает чемодан на кровать. – Я напишу отцу с просьбой провести лето в мэноре. Она говорит это таким спокойным голосом с этой чёртовой палкой в заднице, будто это не она тут только что воткнула с десяток ножей прямо в его сердце. Его руки опускаются от разочарования и смирения, все силы покидают его тело. Про отца они всегда имели единое мнение и даже во время ссор оно никогда не менялось. Гарри просто обессилено падает на кровать, накрывая лицо рукой. Наверное, из глаз пошли бы слёзы, если бы надежда хоть когда-то с ним была. – Хорошо, – он говорит через силу, желая просто заснуть и не просыпаться, чтоб вся эта грёбаная жизнь была просто сном. Лучше объединиться с подружкой, чем жить так. – И денег переведи. Да, всё-таки лучше сдохнуть.