Позволь своим глазам отдохнуть

Прогноз погоды был ясным в отличие от погоды: двенадцатичасовая гроза накрыла Геройскую Академию. Огромный ливень с непроходимым шквалом разнонаправленных ветров был устроен над ЮЭй кем-то из героев, чтобы нейтрализовать нападение хотя бы части злодеев. Чтобы дать передышку тем, кто устал. — Что ты об этом думаешь? — спросил Мик. — Всемогущего этот дождь не остановит. — Да я не об этом! Я про новичка! Немури, которой Ямада красил ногти, будто был её слугой, смешливо подперла щечку пальцем. — Не отвлекайся, Хизаши. — Слушаюсь-слушаюсь, ваше величество, вам очень идет красный! Кисточка макнулась в маленькую баночку с красной жидкостью, и Ямада, прикусив высунутый язык, старательно провёл ею по аккуратному ноготку. Айзава наблюдал за сценой с глубинным пониманием казалось бы глупой абсурдной сцены: Немури было нужно поклонение, Ямаде было нужно проявить героизм. Каждый здесь пытался сохранить психику всеми доступными способами. Кого-то вот, видимо, успокаивал дождь.       — Ну чего ты замолчал, Эрейзаааа… — Хизаши весело усмехнулся, любуясь своей работой. Айзава вздохнул, закрыв глаза. Позволяя им передышку, хотя отрывать глаз от мирной сцены не хотелось. В их жизни было так мало мирных, спокойных сцен. Голос Сотриголовы звучал монотонно и глухо, в тон дождю:       — Он похож на сломанную куклу с обрезанными нитками. Кукла обрезала их сама и, может, не очень этому рада, но теперь она по крайней мере не пляшет, когда ей этого не хочется, и испытывает от этого непривычное, напряженное облегчение, — Мик перестал красить ногти, посмотрев на Айзаву с глубоким ужасом и жалостью, тут же получив от Немури тычком пальцем в лоб. Он продолжить красить ногти, но с тревожным выражением лица человека, который привык ногти не красить, а грызть. Айзава закончил свою мысль тихим-тихим выводом. — Он в глубоком кризисе. Он нам не доверяет. И это не внушает доверия. По окну хлестанул и застучал дождь. Мик докрасил последний ноготь, потому что Немури вдруг вытянула перед собой ладонь, растопырив пальцы, будто пыталась загородить солнце. Мик подул ей на руку, и тут же разулыбался, когда Полночь кокетливо предложила ему «хочешь, я тоже накрашу тебе ногти?». Он крутился, вертелся, восторгаясь глубоким красным цветом на своих плоских ногтях. Его нелепый флирт вызывал улыбку даже у него самого. Айзава подумал, что счастлив. Неопрометчиво, потому что Каяма сразу же после этого мазанула кисточкой с лаком по наушникам Мика, и тот завизжал громче, чем можно ожидать от нормального человека.       В сердце шторма всегда особенно спокойно.       Айзава мысленно потянулся к спальному мешку, а потом решил, что ему хочется посидеть с друзьями ещё немного.       Он ценил такие моменты.       Немури любовалась ногтями пару минут, а затем стала глядеть на дождь, как романтическая героиня, спокойно и чинно намурлыкивая себе самой отрезки песен. Ямада же, правда, был Ямадой и не мог усидеть на месте: он болтал ногой, щипал себя за мочки ушей, потирал и хрустел пальцами, выгибал туда-сюда позвоночник, не мог выбрать — подпирать ему щеку ладонью или партой, а рукой поддерживать затылок. Все эти телодвижения выдавали в Ямаде то ли скуку, то ли активную работу мысли. Он думал. Через секунду стало ясно, о чем. — Какое у него, интересно, злодейское прозвище? — друзья переглянулись. Мик фыркнул. — Таракан? Повисло молчание. Было ясно, о ком идёт речь. И Ямада в попытке снять напряжение торопливо пояснил, скрывая смех, но уже не пряча издевательскую ухмылку. — Таракан, потому что… потому что последний, кто выживет после ядерного взрыва, это тараканы. Я где-то слышал, что они живучие, какие-то особенно устойчивые насекомые. Кажется, несмелая, дерзкая игра всем понравилась, и Ямада, переглянувшись со всеми, довольно блеснул растерянными глазами и улыбкой зубов, предлагая в неё вступить без оглядки на совесть. Айзава, скрывая иронию, выдал: — Гриб, — его зубы выглянули из-под раздвинувшихся в улыбке губ. Они втроем прыснули. Немури с довольным видом загадочно замолчала, прищурилась на окно, услышав раскат грома. Ноготки отчеканили мелодию о поверхность стола, и томный голос рассеянно вырвался из груди вздохом: — Аххх, Санта Клаус, где же твой подарок, и как скоро наступит ядерная зима? Нотка меланхолии, внесённая Немури и осевшая на головах пеплом, прервалась грубо и неожиданно — в дверях раздался раздирающий кашель. Хриплый вдох, грубый ответ: — Вообще-то американец. После гулкого голоса новенького в кабинете стало мертвенно тихо. Стало слишком хорошо слышно, какой силы вышел в этот раз искусственно созданный ливень. Косые капли продирали стекло, как кашель продирал горло. Айзава задержал взгляд на сползающей по стеклу воде. Вот так же и слова не могли вырваться из глотки нового сотрудника. Выходило рвано, нескладно. Будто что-то им мешало. — Мое прозвище. Я… Из-за… того, что я проходил практику в США и… и из-за событий второй мировой. Трагедия. Кхм. Японии. Бесшумно появившийся Тошинори чесал затылок и хмурился. Мик коротко засмеялся от неловкости и тут же замолчал, Немури вежливо поздоровалась и, шутливо попрекая, отметила: — Вы так тихо подкрались! — Вы что, подслушивали под дверью?! Тошинори тут же поклонился и сдержанно залепетал: — П-п…простите! Айзава молчал, молчал Мик, Полночь кокетливо отмахнулась, приняв удар чужой нахлынувшей вины на себя. И Тошинори мрачно опустил взгляд со стоическим, сдержанным выражением: — Простите, — Тошинори замолк, хмурясь, всё ещё почёсывая шею. —Я… я понимаю, что мое объяснение звучит нелепо, жутко и совсем не смешно, — и замолчал, свел брови. Повисла мрачная неловкость и напряжение. Худая ладонь Тошинори сжала рукав растянутой футболки, и Мик, видимо, почувствовав укол вины, решил разбавить напряжение нападением.       Мик стал громко жаловаться, что испугался! Тошинори снова извинился, и его неловкость, попытка исправить возникший на душе осадок от его появления выглядели странно нелепо для колючего, нелюдимого человека, которым Тошинори Яги показался изначально. Первое впечатление редко оказывается обманчивым, разве нет?       Айзава молчаливо игнорировал неловкую сцену. Ему, в отличие от Мика, который принялся извиняться перед новеньким за то, что они тут его обсуждали, не было стыдно. Он погрузился куда-то глубоко в себя и стал искать взглядом спальный мешок, пока друзья и новый сотрудник находили общее объяснение ситуации, в которой обсуждение новых лиц — закономерное и логичное событие. — По-другому и быть не могло! Я же совсем неуместное расширение вашего коллектива! — Иначе никто и не влился бы! Так уж вышло, все обсуждают всех со всеми! — Вы мудры! Вы рассуждаете так спокойно, будто уже подвергались сплетням! Это вызывает уважение, Тошинори-сан! У Айзавы, не проронившем ни слова, это вызывало только странное, неестественное отторжение. Было странно слышать неловкий смех этого высокого нескладного человека и снисходительное понимание механизма сплетен. Айзава нахмурился и взял со стола стопку бумаг. Мик же, внезапно потеплев, вытянул руку и искренне обратился к новому сотруднику, демонстрируя ногти: — Тошинори-сан. Смотрит, что мне Полночь сделала! Правда круто? — это не ускользнуло от внимательного Айзавы. Мик протянул ему руку в прямом и переносном смысле, хвастаясь своими нелепыми накрашенными ногтями. Тошинори стушевался, было видно и слышно, что он не понимает, что он теряется, что он не может осознать, что от него требуется, чего от него ждут. Вон как неловко задергался, заморгал, скосив рот. — Э-э… очень ярко, Мик-кун, — Тошинори часто кивает, сглатывает, прочищает кашлем пересохшее горло. Он видит довольное лицо Мика и отвечает с улыбкой на натянутой лице. Неловкость вдруг сменяется искренностью, — Это правда красиво. Полночь-кун постаралась на славу! Вижу, у вас теперь парные ногти. Айзава-кун, у вас то…же?.. Кха-кха! простите. Вижу, что нет. Айзава ничего не ответил, хотя польщенные внимательностью Полночь и Мик удивленно переглянулись. Надо же! Он заметил такие мелочи! Тошинори кашлянул в кулак и испытующе посмотрел на Айзаву. — Кхм… — кулак не отнимался от губ, глаза не отводились от сильной, сутулой спины. Исподлобный застенчивый взгляд выдавал нерешительность. Которую он всё-таки преодолел, споткнувшись о собственное дыхание. — Ай-кх-зава-кун, я хотел спросить… Айзава, сидящий к Тошинори спиной, медленно поднял голову, но не обернуля и не ответил. Его рука устало замерла на стопке листов. Тошинори сглотнул, его пальцы нервно смяли край футболки, не дождавшись никакой реакции — ни раздражения, ни насмешки, ничего конкретного. — Я просто… — голос сорвался. — Я просто хотел… Он не мог договорить, ему мешал кашель. Айзава ещё секунду смотрел на окно, затем перевёл взгляд на бумаги и ссутулился. — Если это не важно — не отвлекай, — произнёс он ровно. Мик поперхнулся воздухом: — Как невежливо, Стёрка! — Уйди, — типичное, устойчивое выражение Айзавы, брошенное, как горсть овса голубям. Практически отточенное в своей безвредности, потому что Мик и уголком губ не повел. — Нельзя разговаривать так грубо, Стерка! — Мик хмурился, но замолчал, едва новичок, кашлянув в согнутый палец, вдруг спокойно, совершенно не тая обиды, спросил, обращаясь напрямую к тому, кто послал его «домой». — Разве ты не доволен собой? Что-то в тоне Тошинори промелькнуло вроде стойкости, вроде решительности, вроде уверенности, что Айзава обернулся и посмотрел прямо на него, как на врага. — Чем же я по-твоему должен быть доволен? — Ты выстоял против Всемогущего. Тошинори говорил с блеском в глазах и совершенно не заикался. Айзава заскрипел стулом. — Выстоял. В этом нет моей заслуги. — Ты про лимит? — Мик вмешался в эту назревающую ярость мгновенно, и Айзава переключился. Посмотрел на друга, сместил фокус внимания на него и вальяжно оперся о спинку стула локтем. — Ты, должно быть, действительно победил Всемогущего благодаря лимиту… но не каждый же выстоял, ты к себе несправедлив, Тошинори-сан прав. Айзава жутковато хмыкнул и ото всех отвернулся, вновь занявшись бумагами: — Нет, Мик, он мог убить меня в любую секунду. Лимит это всего лишь ограничение, а не крест бессилия. Он силен, не нужно недооценивать врага. Я был безрассудным на поле боя. Действовал по наитию. Не знаю. Мрачный Тошинори, опрометчиво наклонившись к столу лицом, с натянутой улыбкой заглянул Айзаве в лицо: — Т-ты не безрассуден, Айзава-кун, но и Всемогущий не всесилен. Это же хорошая новость? Айзава поморщился на эту слабую попытку утешения и отодвинулся от края стола подальше: — Это не новость. Он все еще человек. Кажется, это произвело на новенького впечатление, потому что он замер удивленным истуканом. Мик и Полночь пихали друг друга локтями, пока Тошинори мялся и молча глядел на Айзаву. Пока, наконец, не сжал кулак с новым приливом решимости: — Айзава-кун, директор сказал, что я могу положиться на вас. Вы можете направить меня и сделать моё пребывание в ЮЭй полезным! — Ладно, мы пойдём! Пока, Стёрка! — Айзава молча поднял ладонь. Мик и Немури с улыбочками до ушей выскользнули из-за стола и засеменили-зашагали прочь, прочь из учительской, еле сдерживая смешки. Тошинори проводил их взглядом и запоздало, неловко попрощался, когда их ноги уже покинули кабинет. Вместо ответа на его «хорошего вечера» из коридора разнёсся смех. Айзава прочистил горло и, пошарив рукой в столе, положил на столе перед Тошинори листок, пустой листок формата а4 почему-то Тошинори напряг. Будто Айзава собирается его заставить написать эссе или заявление на увольнение. Но Сотриголова устало проговорил: — Заполни бумаги, вот здесь, — он ткнул пальцем в лист, достал ещё один, разлинованный и испещренный иероглифами. — Это список с именами учеников. Будешь регистрировать их результаты в систему, ориентируясь на него. Корректировать темы уроков, формировать отчеты о достижениях. Ага? Показать или разберешься сам? Тошинори замахал руками, не проронив и звука, а затем вдруг успокоился и ответил спокойно: — Я… я пока посмотрю, спасибо, — голос Тошинори звучал мягче, Айзава равнодушно кивнул и вернулся к работе. Отсутствие ответа, видимо, вызвало у новенького желание подвести итог, так что он начал говорить сам с собой. — Ага. Ну тогда пока так. Я присяду с тобой, Айзава-кун. Айзава ничего не ответил, когда новоиспеченный преподаватель присел на стул, за которым сидел Мик, придвинулся к столу, положил перед собой бумаги и оторопело на них уставился. Они сидели в учительской молча. — Почему ты не пошел спать? Мне казалось, ты устал… Айзава проигнорировал вопрос. Дождь монотонным гулом смыл неловкое эхо произнесенных слов. В какой-то момент, минут через 15, наверное, в учительской заморгал и выключился свет. Тошинори растерянно вздрогнул, но Айзава, будто это было в порядке вещей, ткнул на кнопку настольной лампы и продолжил работать, под желтым кругом в темном пространстве комнаты, погруженной в звуки дождя. Тошинори последовал его примеру, включил лампу и завис взглядом на руке Айзавы, лениво зачеркивающим неправильные ответы учеников. Он предпринял ещё одну попытку: — Я заполню, иди отдыхай. Но Айзава даже не посмотрел на него. Его руки степенно и размеренно продолжали пролистывать работы, оставляя на бумаге оценки. Еще через 10 минут Тошинори зачесал шею на затылке и попытался заговорить с ним снова: — Ай-айзава-кун… На самом деле… Тараканы не переживут ядерную войну. Они действительно могут выдержать дозу радиации, которая в 10–15 раз превышает смертельную для человека, но… они погибнут от ударной волны и экстремальных… Но вместо диалога Тошинори видит, как Айзава молча встает и уходит. Разговор расклеивался, будто был из размокшего хлеба. Тошинори остался в темной комнате один на один с бумагами, выключенной линейкой компьютеров и двумя настольными лампами, соприкасавшимися друг с другом головами. Рассеянный свет, изредка совпадающий с яркими вспышками за окном.

Айзава отсутствовал около получаса и вернулся промокшим насквозь. Волосы спадали на плечи тонкими сосульками. Молния в окне осветила его мокрое лицо. Тошинори вздрогнул. С носа Айзавы на пол упала капля. Он прошел в учительскую босиком, оставляя мокрые следы на полу. Тошинори удивленно наблюдал за его свободными, замерзшими движениями: — У тебя есть сменная одежда? Айзава прошел к своему рабочему месту. Бросил на пол туфли. Тошинори встал с места и попытался проявить заботу: — Т-тебе следует ходить в душ, Айзава-кун, — но Айзава игнорировал его, он сел за компьютер и стал щелкать мышкой, Тошинори робко сел обратно, будто побитый или изжеванный, но уже через пять минут вышел вон стремительным, широким шагом, так подходящим каланчам его роста.       Айзава расслабился, сгорбил плечи, и вдруг Тошинори вернулся с полотенцем и положил его Айзаве на голову. Грубо, молниеносно. Колюче. Молча сел обратно, спиной к учителю, стал шелестеть бумагами, щелкнул ручкой, более не доставляя неудобств своей болтавней. Стало почти тихо. Айзава… опустил голову. Полотенце грело мокрую кожу. Но он ничего не делал. Ничего не говорил. Под стулом с одежды натекла вода, вода с волос натекала капля по капле на стол, затекая под клавиатуру. Ливень продолжал идти где-то там, снаружи. В учительской сменилась обстановка: если прежде расслаблен был Тошинори, то теперь он был напряжен, а от Айзавы пахло дождём. Он сидел, запрокинув голову, глядел в потолок. Свет был погашен, глаза отдыхали в интимной полутьме, пока уши слушали нежный рокот капель, а кожа замерзла, будто холод был репейными колючками. Пальцы Сотриголовы как-то сами собой легли на полотенце и стали втирать ткань в кожу под волосами. Тошинори, сгорбившийся, будто гриб под вековым деревом, видимо, подумал, что это шанс. Он глухо спросил, не оборачиваясь: — Зачем ты так с собой поступаешь? Айзава почти весело фыркнул: — О чем ты? — Ты пошел под дождь чтобы заболеть и умереть? Айзава рассмеялся этой настойчивости и фыркнул снова: — Что ты, черт побери, несешь? Дождь это подарок. Когда ты в последний раз прыгал по лужам? Тошинори молчит. Айзава фыркает, и его слова звучат, как приговор: — Так я и думал. Они продолжают молча работать. Айзава в компьютере, Тошинори с выданными ему листами бумаги. Глаза Айзавы липкие от усталости и удовольствия. Дождь, холод, тяжелый день разбаловали его. — Я закончил на сегодня, спасибо, Айзава-кун, — Тошинори встает со стула, собирает бумаги пальцами, ровняет их, смотрит затравлено, осторожно, но Айзава вновь ничего не отвечает, даже не бросается своим привычным для него «Уходи». В ответ на робкие попытки контакта — молчание и говор дождя. Тошинори едва заметно кивнул и отступил на шаг. Он не обиделся — скорее, принял это как заслуженное. И когда через минуту он тихо вышел из учительской, никто не остановил его. Только дождь за окном продолжал свою нескончаемую, монотонную песню, заполняя тишину, которую оставил после себя этот странный, нескладный, кашляющий человек. Айзава зыркнул на закрытую дверь, придвинул отложенные в сторону бумаги поближе к себе. Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Полотенце всё ещё лежало на плечах. Он его не снял. Он приблизил бумаги к лицу. Пробежался по ним взглядом. Перечитал. Нахмурился. Зачем? Зачем он это сделал? Айзава не знал, что думать, и это раздражало. Айзава хмурится, невольно произнеся:

— …чё?