don't say

Плеск волн приятно баюкает слух, а шум ветра среди деревьев впереди вплетается в естественную мелодию пресловутым якорем, что заземляет и отвлекает от фантазий. Хёнджин стоит на берегу моря, глядя вдаль и стараясь не зацикливаться на ерунде. Они прибыли на пляж Наксан всего сорок минут назад, а ему уже тошно. Хёнджин, вызвавшийся вести машину эти долгие три часа, чтобы, как он думал, не заснуть по дороге, на деле — чтобы не размышлять о том, кто бередит его беспомощное сознание. Феликс сидел сзади и вёл себя необычно спокойно, тихо, даже неугомонный Джисон не мог растормошить своего названного брата-близнеца. Ёнбок казался погружённым в мысли, и в этом Хёнджин понимал его. Если бы он только знал, что является предметом раздумий Хвана вот уже столько лет... Парни плетутся вслед за задумавшимся Хёнджином и пугают его своим появлением. Впрочем, он слишком устал, чтобы принимать участие в коллективном обсуждении морепродуктов на ужин, и имеет на то право: он же вёз всю эту ораву самостоятельно, поддерживая пустой трёп ни о чём. Сейчас можно и в молчанку поиграть. — Ёнбок-а, хватит сёрбать, — недовольно ворчит Чан, на что Феликс даже не закатывает глаза, в своей привычной манере, и лишь выбрасывает стакан с остатками американо в мусорку. Хёнджин же думает, пусть он сёрбает, сколько ему угодно; но пусть он это делает только для него, прогуливаясь вдоль по пляжу и держась с ним за руки. Пусть он по-дурацки ржёт, невежливо тыкает пальцем в какую-то хрень на берегу. Пусть он отпускает неуместные шуточки в сторону Минхо с Джисоном. Но... только пусть он будет рядом. Хёнджин усиленно отгоняет эти мысли, пропитавшиеся гнилью горечи. Да о каком «рядом» может идти речь? Вы... слишком разные. Феликс... Он же рационалист. Он в суете, постоянном движении, окружён людьми, не боится быть собой и показать себя. А ты?.. Мечтательный романтик, летающий в облаках. Одиночка, добровольно ушедший в себя от своих же проблем. Неужели ты думаешь, что он посмотрит на тебя иначе? Увидит в тебе кого-то, кроме согруппника? У нас получилась... классная команда, горько усмехается Хёнджин, отходя всё дальше от парней, к виднеющемуся вдалеке лесочку перед храмом. Да, команда. С искрящейся химией, сжигающей всё вокруг и заметной окружающим. Смертельно заметной. Он сам когда-то отдалился, ушёл от тактильности, думая, что так всем будет хорошо. Феликс не подавал виду, а может, ему и правда было плевать. Меньше видеться — меньше страдать, верно же? Его потрясающе отвратительная в своей глупости логика ломается о собственные эмоции. Хёнджин тоскует. Скучает. Хочет коснуться, держаться за руки, заснуть рядом, как тогда, после дебюта и до реста. В то время всё казалось... проще, что ли? Шутки на грани флирта, задерживающиеся дольше положенного ладони на плечах, талии, руках. Тогда это было нормальным, привычным. А сейчас он взвыть готов от того, как ему мало. Мало микроскопической дозы украдкой выхваченного взгляда. Мало неловкой улыбки за кулисами. Мало мимолётных объятий со спины. И Хёнджин хочет заорать на весь мир, насколько же это, мать твою, больно. Его даже не тянет рисовать так, как прежде. Самые яркие оттенки в палитре кажутся ему серыми, безжизненными, сухими, как кончики сожжённых краской волос Ёнбока. Ни одна песня не вдохновляет на написание лирики, да и вообще, ничто не радует. Всё постепенно, по крупицам, теряет смысл и уносится волной. Хёнджин оглядывается вокруг: парни утопали далеко вперёд, изучать местные лавочки и, возможно, добраться до магазина, чтобы успеть выхватить хоть что-то на ужин. В кои-то веки им достался внесъёмочный отдых, без прицелов вездесущих камер и удушающего количества стаффа за спинами. Пляж сейчас пустует. Ослепляющее солнце опускается в море, окрашивая всё вокруг в красивый оранжевый, и Хёнджин вспоминает про захваченный с собой полароид. Делая снимки, он не замечает, как лёгкой поступью по мокрому песку приближается кто-то ещё. Щёлкает звук затвора, и краска мгновенно бросается в лицо. Хёнджин медленно оборачивается, в последний момент выхватывая карточку, вылезшую из фотика. Чуть поодаль стоит сосредоточенный Феликс, и его смуглая кожа, обласканная закатным солнцем, будто светится, переливается тёплым всполохом. Хёнджин замирает, чем и пользуется Ёнбок, вновь направляя на него свой фотик и нажимая на кнопку. — Что... Хёнджин не спрашивает, почти шепчет, и Феликс не отвечает. Молча разворачивается и уходит, оставив воспоминанием развевающуюся белую рубашку. Хёнджину не спится. Он рассматривает сделанные полароидные снимки и не понимает, что видит. Вычурно-яркое пятно, сливающееся в одну большую, неуклюжую, уродливую кляксу. А вообще-то, он здорово фотографирует, но почему-то сейчас все результаты его кропотливых трудов кажутся вымученной лужей ничего. Он прокручивает в голове воспоминание. Феликс смотрел на него, словно... Словно... Да никак он не смотрел. Просто щёлкнул на память и смотался к остальным, пока Хван варился на берегу по щиколотку в морской воде и мелких камушках. И в своих мыслях. Утро бьёт ослепительным лучом по сетчатке, и Хёнджин хочет вырезать себе глаза, чтобы не видеть эту светящуюся муть. Какое, нахуй, солнце, когда на душе сплошь мрак и тучи с проливным дождём?.. В дверь тихонько скребётся чья-то рука, и сердце невольно замирает в ожидании, но это оказывается Чанбин. — На рынок идёшь? — вместо приветствия кидает он, и Хёнджин машинально кивает, едва ли понимая, о чём тот вообще говорит. — Собирайся. Ёнбок-и ждёт внизу, я с Чаном... Хёнджин не слушает и не слышит, что там дальше после заветного «Ёнбок-и». Ему плевать на громко урчащий желудок, на гудящую голову, требующую кофеина, на всех остальных — да в принципе, на всё, что не касается Феликса. Ты помешан, идиот. Ну и пофиг, решает Хёнджин, быстренько умывшись и проведя щёткой по зубам, спускается вниз и запоздало тормозит на лестнице, неосознанно поправляя рубашку и приглаживая волосы. Как на свиданку собрался, ей-богу... — Дабл дейт, — усмехается весело Чанбин, завидя своих согруппников в окно. — Хёнджин-а, садись за руль, будешь моей парой! Сидящий рядом Чан громко фыркает, но всё же осаждает Бина, толкнув его бедро: — Он вчера устал, хватит с него. Сиди уже. Чанбин дует губы, но вся его показная обида тут же стирается, едва все усаживаются в машину и из колонок льётся знакомая песня. Хёнджин, елозя на заднем сидении в попытке пристегнуться, застывает, и ремешок хлёстко ударяет в плечо. Ёнбок вопросительно смотрит на него, но не комментирует, и Хёнджин благодарен. Ибо скажи он хоть слово, его менталка поедет по одному месту. И тогда он точно не сдержится. «Я не хочу проживать очередной день без тебя, в этой темноте» Он бы хотел сказать всё то же самое, но нет подходящих слов, как бы абсурдно это ни звучало. И ни одна спетая ими песня, ни одна прошепченная им же в подушку не подойдёт, чтобы произнести всё то, что рвётся наружу из Хёнджина вот уже столько лет. Даже самому себе признаться стыдно, страшно. Где вообще видано: влюбиться в своего братишку? Ну, вернее, в названного братишку. Они же, считай, большая семья... Прям сюжет какого-то дрянного романа. Или фанфиков, которые запоем читает Чанбин в перерывах между тренировками... Чан до обидного быстро доставляет их к месту, заруливая на парковку перед рыночными палатками. Хёнджин не успевает насладиться эфемерным присутствием причины своих головных и душевных болей, как тот тут же упархивает вслед за громко возмущающимся Чанбином. Ну, и что они здесь забыли вообще?.. Он бессмысленным взглядом окидывает бесконечные ряды, уходящие далеко вперёд. Хёнджин не особо любит всю эту туристическую мишуру, но сейчас от безысходности как будто бы выбора и нет. Он медленно бредёт куда-то, мимолётом глядя на безвкусные безделушки и висящие пёстрой пеленой цветастые рубахи. Чуть поодаль, в стороне от галдящих продавцов, зазывающих кто во что горазд, Хван замечает скучающую девушку, и ноги сами несут его к ней. — Тату хной... — монотонно выдаёт она, но всего через секунду её глаза загораются огоньком предвкушения, когда Хёнджин с готовностью лезет в карман за кошельком. — Что рисовать будем, красавчик? Хван пропускает мимо ушей комплимент и пару минут колупается в телефоне. Первой на глаза в галерее, забитой селками Бина и видосами с дэнс-практик, попадается та самая фотография. Ромашка. Девушка понятливо кивает и указывает Хёнджину на складной стульчик напротив. — Где? — спрашивает она, обрабатывает руки антисептиком и разминает тюбик с краской. Хёнджин подаёт ей запястье и молчаливо тыкает на точку под холмиком большого пальца. — Отлично. Так, сначала обезжирим... Пока девушка проделывает все необходимые манипуляции, Хёнджин лениво откидывается на спинку и читает перепалку ребят в чате. Минхо возмущается, что они уехали, не позвав их с Джисоном, на что Бин, Хёнджин уверен, ехидно отвечает о невозможности достучаться до них. Кожу на запястье невесомо колет мягкий кончик тубы с краской, и Хёнджин решает понаблюдать за процессом. Прохладный ветер, обдувающий лицо, весёлый гомон на фоне и щекочущие движения по руке вгоняют его в состояние сонливости, и он слегка склоняет голову, выдавая сонный хрюк, как вдруг мастер звучно хлопает по столу. — Часика два-три погуляйте тут, потом возвращайтесь. Краску смоем и смажем маслом, чтобы держалась. — Спасибо, — машинально отзывается Хёнджин и поднимает задубевшее тело. — Я приду. Он и приходит, после двух часов сидения под чьим-то зонтиком в тени, поедая что-то, купленное в палатке со стритфудом, и наблюдая за резвящейся на берегу ребятнёй. Мастер со знанием дела заканчивает работу и, напоследок одарив его странной, с задорной хитринкой улыбкой, говорит на прощание, пряча деньги в чашечку ярко-розового бюстгальтера: — Удачи вам, эта ромашка обязательно её принесёт!.. Хёнджин не задерживает этого в голове и уходит бродить по уже опустевшему пляжу, встречая закат. Всё вокруг медленно, лениво покрывается красно-оранжевыми всполохами, а едва колышущиеся волны поглощают жёлтый кружок где-то вдалеке. Хёнджин усаживается прямо на мокрый песок и, поддавшись импульсивной, но такой заманчивой мысли, скребёт его пальцем. Из-под руки выводится до отвращения красивое «Х+Ф=», нерешительно обрывается вместе с гудящим в мозгу осознанием. Знакомый звук затвора булькает липким страхом в желудок, и Хёнджин панически оборачивается, вскакивая. Он не один. Пусть волна побыстрее смоет эту детскую, глупую посредственность. Х+Ф... какая жалость. Но Феликс видит. Феликс медленно переводит взгляд с песка, где уже почти сожралась водой эта надпись, на раскрасневшегося Хёнджина. Долго, пристально, изучающе смотрит. Словно он... знал?.. И лишь ждал нужного момента?.. Он идёт размашисто, быстро, хотя идти-то почти некуда: переступил порог невидимой границы, буквально с полуметр, и всё. Ты уже тут. Смотришь так, будто... будто пытаешься убедиться, что тебе не показалось, что эти буквы на песке — не просто забава, а нечто весомое. Глубоко личное. — Хёнджин... — доносится до слуха хриплое, но Хван не может слышать. Все звуки стираются, превращаясь в ультразвук, долбящий по ушам. Лица касается горячая ладонь, пальцы убирают прядку волос за ухо, и Хёнджин вспыхивает этими самыми ушами. Да пусть они не существуют уже, эти сраные уши... — Хёнджин, — жёстче повторяет, нет, просит Ёнбок, делая ещё шаг. Всего шаг, а у Хёнджина замирает сердце. И затем несётся шальным адреналином по нервной системе с отбойным молоточком, трубя изо всех сил: «Тревога! Тревога! Код красный!». Теперь горят не только уши, но и шея, лицо, губы — всё, по чему бродит чужой, внимательный взгляд. Зачем ты так смотришь... Феликс осторожно подбирается ближе, скользит под пальцы Хёнджина своими и мягко тянет на себя, открывая ладонь. Ромашка на запястье теперь кажется каким-то издевательством, но Феликс... улыбается. И показывает свою руку, где красуется точно такая же в идентичном месте. Но... как?.. — Ты веришь в соулмейтов, Хёнджин? — тихо спрашивает он. — Ч-что? — дрожащим, ужасно скрипучим голосом отзывается Хёнджин. — Родственные души, Хёнджин-а. — В тоне еле заметно, на грани с исчезновением, сквозит тепло, и Хёнджин хватается за него, как утопленник за круг. — Да. — Конечно, он не верит, но прямо сейчас ему безумно хочется переубедить самого себя... ...Девушка, приготовившаяся рисовать, смотрит на фотографию и удивлённо приподнимает брови. Её гримаса выглядит комично, настолько, что Феликс не сдерживает смешок. — Знаете, вы не первый, кто пришёл со своим эскизом, — говорит она, подготавливая всё, что нужно для тату. Её движения быстры, профессиональны, отточены, и Феликс даже засматривается на то, как она разминает тюбик с хной. — Более того, с точно таким же. — Что?.. — Ёнбок уже тянет к ней руку и отдёргивает, как от огня, и та испускает тихий смешок. — Да, молодой человек до вас пришёл с этим фото и показал мне ровно ту же ромашку, — весело отзывается мастер и всё же грабастает ладонь растерявшегося Ёнбока. Телефон неосторожно падает рядом со стаканами с водой. Девушка снова заливисто смеётся, но, завидев испуганное выражение в лице напротив, становится собранной и говорит: — Знаете, у местных есть поверье, что люди, помеченные в одном месте, являются родственными душами. Вы... не знакомы с тем человеком? — Опишите его, — хрипло просит Феликс, смутно догадываясь, о ком пойдёт речь. — Высокий, — с готовностью отвечает девушка, принимаясь за работу. Тонкий наконечник тубы щекочет кожу, но Ёнбок сдерживает себя от хихиканья, выдыхая. — Чёрные волосы. Задумчивый, я бы сказала, романтичный. Феликс явно не ждёт чужого мнения на этот счёт, и девушка вновь чувствует это, добавляя: — Его что-то гложило, но, кажется, эта ромашка значит для него очень многое. — Вы про соулмейтов говорили... — мягко напоминает Ёнбок, следя, как из-под её пальцев появляются тёмные контуры цветка. — Ох, точно. Простите. Так вот, отметки могут быть самыми разными, но тату — то, что мы можем сделать сами. Повлиять на судьбу, создать ту связь, которая... — Ёнбок-и, к чему ты... — недоумевающе тянет Хёнджин, пытаясь спрятать залитые румянцем щёки, отвернуться, сбежать. — Я... — Пожалуйста, — прерывает Феликс. — Будь моим соулмейтом. Его ладонь робко заползает на шею Хёнджина, и он слышит оглушительный треск где-то в области сердца. Он не сможет. Не сможет сдержаться, если прямо сейчас не возьмёт своего чёртового соула за руку и не скажет, как сильно его любит. Хёнджин смело, охреневая от собственной минутной наглости, нарушает и без того похеренное личное пространство, хватает уже остывающий воздух ртом. И... захлопывает его. Веснушки на щеках Ёнбока стирают всё. Мысли, желание оправдаться за эту глупую надпись, какие-то намёки на действия... Феликс улыбается той самой улыбкой, искренней, светящейся, такой, которая появляется на его лице крайне редко. И сейчас она предназначается лишь для одного человека. Тупого, бесхребетного размазни по имени Хван Хёнджин, что даже двух слов связать не может. «Необязательно говорить, чтобы признаться в любви» И вновь Ёнбок берёт всё — буквально — в свои руки. Тянет Хёнджина, уже переставшего понимать реальность, за собой в отель. В груди растекается смущение, смешанное со стыдом, предвкушением и страхом. Мысли хаотичным бредом шевелят мозги, даже не стараясь связать этот пищащий от восторга ком во что-то, имеющее смысл. Да и зачем, когда его единственный смысл жизни идёт впереди, чётким шагом отмеряя всё больше сокращающееся расстояние до невозврата. Феликс бесцеремонно заталкивает Хёнджина в свой номер, роняет на подушку. Ползёт вперёд, медленно, как хищник, не сводя взгляда, за которым нет ничего, кроме жгучего желания. Нависает над замершим Хваном, глазами гуляет по телу, то застревая ими на груди, то мимолётно скользя по лицу, то нерешительно останавливаясь у границы шорт. Хёнджин ощущает сильное, безумное смущение и нервозно дёргает ногой. — Я перестал заниматься, — зачем-то пытается оправдаться, но давится воздухом от резкого взгляда прямо в глаза. — Живот... — Ты думаешь, что нравишься мне только из-за своего тела?.. — падает хриплое в тишину комнаты, нарушаемую лишь тихим шорохом дождя за окном. — Пресс нужен фанатам. А мне нужен ты. Феликс нависает над окончательно поверженным Хёнджином, упирается коленом между ног и аккуратно подцепляет его ладонь своей. — Ёнбок-и... — Хёнджин пытается, но не может смотреть на медленно приближающееся лицо, отворачивается. Твёрдые пальцы разворачивают его за подбородок обратно, а Хёнджин ощущает себя растаявшим на солнце льдом, солёной лужицей. — Что... — Поцелуй меня, — просит, нет, приказывает Феликс, вдруг прижимаясь к его грудной клетке своей. Он замирает в миллиметре от чужого, раскрывшегося в удивлении рта, но не движется дальше. Словно там, за границей дозволенного, уже кончается его ответственность; и возникает вопрос, а хочет ли сам Хван брать её на себя?.. Кожу обжигает горячий шёпот. — Пожалуйста... Хёнджин сдаётся, даже не боровшись. Он так давно ждал этого, грезил, мечтал. Не думал, что когда-то получится, но вот. Феликс прикрывает глаза, но его губы сжимаются, будто издевательски. Хёнджин игнорирует знаки тела и медленно, нерешительно подаётся вперёд. Он нежно падает губами на чужие, а кончик языка невесомо проходится по нижней, словно отпирая эту недоступную дверь. Хёнджин не успевает выдохнуть, давится стоном: Феликс резко углубляет поцелуй, забирая и дыхание, и способность думать. Эти губы настойчивые, пылкие, жаркие, пропахшие персиковой жвачкой. Хёнджин подозревал, что Феликс любит использовать язык не только в рэпе, но чтоб настолько... — Ах... — рвано выдыхает Хёнджин, едва Феликс отрывается от него, но затем сумасшествие усиливается во стократ. Ёнбок дёргает телом, проезжаясь своим пахом по паху Хвана. Оглушительный, нечаянный стон обжигает глотку и полыхающие от смущения уши. И Ёнбок и не думает прекращать. Его ладонь, всё ещё сцепленная с пальцами Хвана, дрожит, но он делает усилие и поднимает их руки, поднося к своему лицу. Хёнджин вновь сглатывает воздух, наблюдая, как Феликс медленно облизывает эту чёртову ромашку, и язык движется вверх, по предплечью. У сгиба локтя влажная дорожка сменяется сухими поцелуями, и Хёнджин хихикает, понимая, что его затапливает горячим, неконтролируемым желанием. Хотелось бы, чтобы это ощущалось неправильно... Кого он обманывает: не хотелось. В эту самую секунду всё кажется таким естественным, таким родным, приятным. Ёнбок снова двигает телом, и Хёнджин не может ошибаться, чувствуя собственной промежностью чужое возбуждение. Если он сейчас хоть что-то не сделает, то... Тошнотворно сладким, тягучим мёдом вожделение течёт из глотки в живот, а оттуда — в пах, рассыпается искрами будоражащего огня, щекочет напряжённые нервы. И Феликс лишь усугубляет этот кошмарный восторг, продолжая тереться своим телом о его. Это так восхитительно пóшло, грязно, но так возбуждающе, что становится плевать на всё остальное. И без того держащаяся на честном слове рубашка летит прочь, и жадный взгляд снова обосновывается на груди, ползёт ниже, вслед за горячей, влажной от нервозного пота ладонью. Ёнбок водит пальцами над резинкой шорт, не решаясь двинуться дальше, или же... дразнясь, оголяя грозящие лопнуть нервы до предела. — Ёнбок-а... — выдыхает Хёнджин, глотает чужой стон, захлёбывается собственной слюной. По телу бежит дрожь. Пересохшие губы легонько касаются венки на шее, и по коже разбегаются мурашки. Кончики пальцев Ёнбока гуляют по талии, щекоча, только усиливая напряжение. Слишком... Хёнджин знает, что Феликс не позволит себе ничего больше, чем простые касания. Но почему-то сейчас эти самые касания вспыхивают под кожей электричеством, ворошат кровь, оседают сладостью на языке вместе с протяжными выдохами. Хёнджин секунду всматривается в почерневшие глаза и одним рывком разворачивает их на кровати. Ёнбок сипит, оказавшись придавленным телом, что объективно сильнее него, но позволяет Хвану минутку первенства. Он елозит под ним, цепляется за его бёдра пальцами, но послушно подставляет шею под мокрые поцелуи. Хёнджина охватывает невыразимый восторг, едва он забирается руками под майку Ёнбока и ощупывает напряжённые мышцы пресса. Как же до одури давно он мечтал, нет, даже мечтать не смел о таком... Ёнбок выгибает спину вслед за скользящей по телу ладонью, и в голове Хвана с треском лопается невидимая струна. Внутренний зверь, так долго жаждавший этих ласк, вырывается на свободу, вынуждая прильнуть максимально в попытке загасить пожар и невыносимо жгучее желание содрать с обоих одежду. Яростные поцелуи сменяются жёсткими, больными укусами, но Ёнбок не возражает, лишь активнее трётся телом, выстанывая что-то на английском. — Ох... М-м-м... — низко стонет он сквозь прокушенную губу, пальцами забирается в волосы Хёнджина и тянет его ближе, сильнее, чтобы не осталось ни сантиметра, ни капли воздуха, ничего. Только эйфория от захлёстывающих эмоций. — Хёнджин-а... Хёнджин слышит, обхватывает талию, заплетается в своих и чужих шортах, но зудящая где-то далеко в затылке тревожность деликатно стучит, отговаривает, предостерегает; он внезапно застывает, тупо уставившись на раскрасневшегося Феликса под собой. Словно только сейчас пришло осознание, что они вообще творят. — Ёнбок-и... Это... Прости... — Помолчи, Хёнджин, — цедит сквозь зубы Ёнбок, но, вроде как, и сам понимает, что они совершенно не с того начали. Не глядя друг на друга, они медленно, смущённо откатываются каждый на свою сторону кровати и замирают. Между повисает молчание — вязкое, загустевшее от неловкости. Первым его нарушает Хёнджин, спрашивая севшим голосом: — А ты... случайно место для ромашки выбрал или спросил у девушки? Феликс поворачивает на него голову, но не отвечает, только загадочно улыбается и сплетает их дрожащие пальцы. И в общем-то, Хёнджину как будто и не нужен ответ. Вечер окончательно превращается в тёмную, тёплую, пахнущую свежестью ночь, и внутри Хвана волнами перекатывается счастье. Он уже грезит о том, как завтра вечером, когда пляж вновь опустеет, он осмелится взять Феликса за руку, прижать её к своей груди, горячо выдохнуть меж его губ, а затем жадно, бесстыдно поцеловать. И после сразу же отпрянуть, чтобы убедиться, что их маленькую дерзость никто не заметил. Он уже знает, что они наплюют на просьбы Чана держаться ближе к группе и подальше от людей, и будут безостановочно фоткаться на полароид: на фоне заката, в номере Ёнбока, в баре на первом этаже отеля. И эти снимки Хёнджин будет хранить как нечто важное, ценное, что знаменует начало чего-то... неизведанного, но оттого будоражащего и прекрасного. Он обязательно подарит Ёнбоку подвеску с ключиком, который подходит к его болтающемуся на шее замочку. И эта самая ромашка, символичная для них обоих, станет тем воспоминанием с щепоткой романтичной магии, из-за которого всё и закрутилось. И сейчас, глядя на заснувшего с улыбкой на губах Феликса, Хёнджин думает, что иногда слова попросту не нужны. Особенно когда двое чувствуют одно и то же.