Удержи

Тяжёлая форменная куртка душила Мегуми, но он упорно не снимал её даже в душной комнате. Под плотной тканью было проще прятать то, во что превратилось его тело. Мегуми ненавидел его. Каждую линию, каждую кость, которая теперь уродливо выпирала под кожей. Ему было противно даже мимолётом взглянуть на себя в зеркало — это чужое, слабое, деформированное существо вызывало лишь глухое отвращение. Медленное уничтожение себя казалось единственным способом наказать это тело, стереть его, заставить исчезнуть. Он сидел на полу, прижавшись спиной к проклятой стене, и тупо смотрел в одну точку на ковре. Внутри была выжженная пустыня, где не осталось места даже для грусти — только тяжёлая, свинцовая пустота. Дверь в комнату открылась без стука. На пороге стоял Юдзи, но по тяжёлой, удушающей ауре Мегуми сразу понял — это Сукуна. Татуировки прорезали бледную кожу, а в глазах Короля Проклятий горело странное, раздражённое пламя. В руке он держал пластиковый контейнер с горячим рисом и мясом. Мегуми даже не шелохнулся. Он не испугался. Ему было глубоко всё равно, если Сукуна решит убить его прямо здесь — это избавило бы его от необходимости терпеть собственное существование. Парень лишь скользнул по проклятию стеклянным, абсолютно безразличным взглядом и снова уставился на ковёр, натягивая на лицо привычную, непроницаемую маску спокойствия. — Ещё один день, когда ты ничего не ел, — голос Сукуны прозвучал низко, вибрируя от скрытого недовольства. Он не стал швырять еду, а просто опустился на корточки напротив парня, поставив контейнер между ними. — Хватит. Поднимай и ешь. — Уходи, Сукуна, — тихо, почти беззвучно выговорил Мегуми. Его голос звучал ровно, серо, без единой эмоции, словно говорил робот. — Мне это не нужно. Я не хочу. — Мне плевать, чего ты хочешь, — Сукуна сузил глаза, вглядываясь в осунувшееся лицо подростка. Его бесило это тупое, покорное равнодушие, эта глухая стена, которой Фушигуро отгородился от мира. Сукуне было жаль его, несвоественно жаль видеть эту пустую оболочку. Он не хотел причинить Мегуми вред, не собирался ломать его или причинять настоящую боль, но смотреть на то, как парень методично уничтожает себя из-за ненависти к собственному телу, больше не мог. Слишком дорог ему был этот невыносимый мальчишка. — Ты превращаешься в блёклую тень.. Анорексия? Жри, я сказал. — Я сказал — нет, — так же тихо повторил Мегуми, даже не посмотрев на него. Эта покорность судьбе задела проклятие сильнее любого оружия. Одним резким, но выверенным движением Сукуна подался вперёд и перехватил лицо Мегуми. Его широкая ладонь, покрытая татуировками, легла на бледные щёки и челюсть парня, заставляя его запрокинуть голову. Пальцы сжались крепко, фиксируя мёртвой хваткой, но Сукуна чётко контролировал силу — он держал настойчиво, но аккуратно, так, чтобы не оставить уродливых синяков и не сделать по-настоящему больно. Этот жест взорвал тишину комнаты. Мегуми дёрнулся, его маска безразличия наконец-то треснула. Острые ключицы судорожно вздымались под курткой, дыхание сбилось. Он попытался вырваться, его худые пальцы вцепились в запястье Сукуны, пытаясь отодрать чужую руку от своего лица. — Отпусти... — прохрипел Мегуми. Глубоко внутри, за плотными слоями его ментальной брони, заворочалась паника. Контроль рушился от одного этого прикосновения. Глаза парня лихорадочно заблестели, в них против воли поднялась целая буря из тщательно скрываемой боли, усталости и невыплаканных слёз. — Отвали от меня! Какая тебе разница? Оставь это уродство в покое! — Уродство? — Сукуна наклонился почти вплотную к его лицу, так что Мегуми мог чувствовать его горячее дыхание. Четыре глаза проклятия смотрели прямо в душу, вытаскивая наружу всю ту ненависть, которую Мегуми питал к себе. Голос Сукуны стал тише, потеряв прежнюю раскатистую ярость, но в нём осталась тяжёлая, непреклонная твёрдость. — Ты уничтожаешь себя, Фушигуро Мегуми. И думаешь, я позволю тебе просто так сгнить из-за твоих глупых мыслей? Ты будешь жить. И ты будешь есть, даже если мне придётся сидеть здесь с тобой до самого утра. Сукуна не отпускал его. Его хватка оставалась надёжной, фиксирующей, но в неё вплелось странное, непривычное для проклятия тепло. Он удерживал лицо Мегуми, заставляя смотреть на себя, не давая снова сбежать в спасительную темноту и апатию. От такой пугающей, но отчаянной близости сердце Мегуми пропустило удар, а по телу пробежала дрожь, совершенно не связанная с холодом или голодом. Это было грубое, настойчивое, но такое интимное проявление заботы, лишённое всякого желания обидеть. Мегуми тяжело дышал, его грудь ходила ходуном. Борьба отняла последние силы. Ломкие пальцы, державшие запястье Сукуны, обмякли. Он больше не пытался вырваться, признавая поражение перед этой чужой, непреклонной волей. Маска окончательно осыпалась. Из уголка глаза скатилась одинокая, горячая слеза, проложив дорожку по бледной щеке прямо к пальцам проклятия. Сукуна заметил эту слезу. На секунду его пальцы дрогнули, хватка стала мягче, но он не убрал руку. Он медленно позволил голове Мегуми снова коснуться стены, но продолжал большим пальцем бережно, почти неосознанно поглаживать его скулу, стирая влажный след и удерживая от падения в пустоту. Это мимолётное, почти ласковое прикосновение заставило Мегуми судорожно выдохнуть — так близко к себе он не подпускал ещё никого. — Я не уйду, — уже совсем тихо, интимно шёпотом произнёс Сукуна, наклонившись ещё ближе, так что их лбы едва не соприкоснулись. В его взгляде больше не было жестокости, только глубокое, собственническое и тёмное чувство, от которого кружилась голова. — Открывай. Хватит воевать с самим собой. Мегуми посмотрел в его глаза, затем на еду. Внутри всё ещё кричало отвращение к себе, но эта твёрдая, горячая стена, которую проклятие выстроило вокруг него, надёжно защищала от собственной темноты. Сукуна не оставил ему выбора, кроме как остаться в реальности — рядом с ним. С трудом преодолевая внутреннее сопротивление, Мегуми медленно, дрожащей рукой потянулся к палочкам. Сукуна тихо хмыкнул и наконец убрал руку с его лица, но не отстранился далеко, усаживаясь вплотную, так, чтобы их колени соприкасались. Его присутствие окутывало Мегуми плотным, согревающим коконом. Самый тяжёлый барьер за этот вечер был сломлен, и пока Мегуми делал первый несмелый укус, Сукуна продолжал внимательно следить за ним, готовый подставить плечо. Сквозь плотный туман в душе Мегуми впервые за долгое время пробилось слабое, но отчётливое ощущение того, что с этого момента всё обязательно будет хорошо.

***

Мегуми медленно, через силу опустил пустой контейнер на пол. Каждый глоток давался с трудом, но ощущение тепла чужого колена, плотно прижатого к его собственному, не давало привычной панике захлестнуть разум. Он сидел, опустив голову, тяжело и прерывисто дыша, всё ещё борясь с накатывающим чувством вины за съеденное. Сукуна молча наблюдал за ним. Проклятие не торопило, не отпускало колкостей. Видеть Мегуми таким — разбитым, но сделавшим шаг против собственного подсознания — вызывало внутри Короля Проклятий странную, глухую гордость, смешанную с чем-то гораздо более глубоким и тёмным. — Посмотри на меня, — негромко приказал Сукуна. В его голосе больше не было властности, только низкая, обволакивающая мягкость. Мегуми с трудом поднял взгляд. Его ресницы всё ещё были влажными от невыплаканных слёз, а в глазах читалась бесконечная усталость. Он ждал чего угодно: издёвки, очередного требования или сурового поучения. Но Сукуна лишь подался вперёд, сокращая последние сантиметры между ними. Его ладонь снова легла на бледную щеку Мегуми, но на этот раз движение было невероятно бережным, почти невесомым. Большой палец мягко очертил контур скулы, успокаивая бьющую парня мелкую дрожь. Мегуми замер, забыв как дышать, заворожённый близостью четырёх внимательных, горящих глаз. А затем Сукуна коснулся его губ своими. Это был короткий, едва ощутимый, но удивительно тёплый поцелуй. В нём не было привычной для проклятия ярости, собственнической агрессии или требования подчинения. Только сухая, горячая линия чужих губ, которая на одно долгое мгновение стёрла из мыслей Мегуми всю его ненависть к себе, страх перед едой и разрывающую изнутри пустоту. Сукуна словно делился с ним своей безумной, колоссальной жизненной силой, силой, способной удержать Мегуми на самом краю бездны. Когда Сукуна отстранился, Мегуми всё ещё сидел с приоткрытыми губами, растерянно глядя на него. Хрупкая маска безразличия окончательно исчезла, оставив вместо себя лишь чистую, искреннюю уязвимость. Его сердце бешено колотилось в груди, и это было самое живое чувство за последние несколько месяцев. — Ты справился, — тихо произнёс Сукуна, убирая прядь чёрных волос с его лба. — На сегодня всё. Ложись спать. Проклятие поднялось на ноги, но Мегуми неосознанно потянулся следом, краем пальцев задевая ткань его кимоно. Ему впервые за долгое время стало по-настоящему страшно остаться одному в этой комнате со своими мыслями. Сукуна заметил этот слабый жест. Он ничего не сказал, но вместо того, чтобы исчезнуть в подсознании Юдзи, просто пересел на край кровати Мегуми, скрестив руки на груди и давая понять, что никуда не уйдёт. Мегуми забрался под одеяло, кутаясь в него до самого подбородка. Глядя на надёжный, тёмный силуэт проклятия, охраняющий его покой в ночной тишине, он впервые за очень долгое время закрыл глаза с мыслью, что завтрашний день обязательно наступит. И всё действительно будет хорошо..