Грейнджер на мою голову

Я, Драко Люциус Малфой, сижу в камере Азкабана и думаю о том, как же глупо всё вышло. После войны я должен был сгнить. Все этого ждали. Министерство, пресса, победители — они уже примеряли мою голову к стене в качестве трофея. Но вмешался Поттер. Гарри, Святоша, Поттер, который явился на слушание Визенгамота и сказал: «Малфой был ребёнком, которому угрожали смертью. Я видел это в его воспоминаниях». До сих пор не знаю, что меня бесило больше — то, что он меня спас, или то, что он был прав. Меня оправдали. С испытательным сроком, с позорным клеймом на роду, но оправдали. Отец отправился в Азкабан, мать уехала во Францию — подальше от пепла, в который мы превратили нашу фамилию. Малфой-мэнор опустел, и я остался один в этих проклятых коридорах, где каждый портрет шипел мне вслед: «Предатель крови». Я должен был спиться или сойти с ума. Вместо этого я пошёл в Аврорат. Смешно, правда? Бывший Пожиратель Смерти — и вдруг борец за справедливость. Но мне нужно было чем-то занять руки, иначе они начали бы меня душить. Поттер, к тому моменту уже восходящая звезда Департамента, поручился за меня. Не знаю, зачем. Может, ему нравилось наблюдать, как я мучаюсь, доказывая всем, что я не чудовище. Десять лет. Десять лет я выгрызал себе место. Сначала — облавы на остатки Пожирателей. Потом — раскрытие тёмных культов, торговцев артефактами, подпольных ритуалов. Я знал эту грязь изнутри, я вырос в ней, и никто не мог сравниться со мной в чутье на ложь. К тридцати годам я стал главой Аврората. Гарри Поттер к тому времени возглавил Департамент магических происшествий. Мы работали вместе — представь себе, Поттер и Малфой, горе-дуэт, от которого содрогался преступный мир. Он был щитом, я — мечом. Он верил в людей, я верил в то, что люди — сволочи, и обычно оказывался прав. А что насчет грязного Уизли? Рон Уизли ушёл из Аврората через пару лет после войны. Ему надоело, он хотел тишины. Открыл магазин волшебных шахмат в Косом переулке, женился на какой-то девушке из Отдела магического транспорта, нарожал детей и был счастлив. Иногда я видел его — он смотрел на меня с той же брезгливостью, что и в школе, только теперь без страха. Мы не разговаривали. С Гермионой Грейнджер всё было сложнее. Она не вышла за Уизли. Они были вместе — несколько лет, кажется, сразу после войны. Все ждали свадьбы века. Но она не случилась. Грейнджер стала главой Отдела магического права, самым молодым главой в истории, и Уизли не выдержал. Не её амбиций — нет, он всегда ими восхищался. Он не выдержал того, что она не хотела останавливаться. Ей всё время было мало. Она лезла в драку, в реформы, в законы, в переустройство мира. А Рон хотел дом, ужин в шесть часов и жену, которая не пропадает на допросах до полуночи. Они разошлись без скандала. Грейнджер переехала в Лондон, в квартиру над книжным магазином, и с головой ушла в работу. И вот тут-то я и поймал себя на том, что знаю о ней слишком много. Я знал, что она берет с собой в Министерство термос с чаем, потому что ненавидит кофе из автомата. Знал, что по вторникам уходит поздно, потому что она консультирует отдел по работе с оборотнями. Знал, что Уизли ушел от неё в четверг, потому что в пятницу она пришла на работу с красными глазами, но за две недели до этого я видел, как он кричит на неё в атриуме, и слышал её голос, спокойный до жути: «Рон, я не могу перестать быть собой». Я мог бы списать это на паранойю аврора. На привычку вычислять угрозу. Но Грейнджер не была угрозой. Она была загадкой. Я вырос с убеждением, что полукровки — это грязь под ногтями, серая масса. Но она ломала эту картину каждую секунду. Она была ярче, умнее и злее любого чистокровного лорда, которого я знал. Я изучал её, как изучают карту вражеской территории, боясь себе признаться, что эта карта давно стала единственной книгой, которую я хочу читать на ночь. Мы пересекались по службе — она была юристом, я был главой Аврората, и это значило, что мы либо орали друг на друга в кабинетах Министерства, либо сидели на совместных заседаниях, прожигая друг друга взглядами. Она ненавидела меня. Я был для неё напоминанием о войне, о грязи, о всём том, что она пыталась вычистить из магического мира. А я смотрел на неё и думал — вот единственный человек, который никогда, никогда не простит меня. И это было правильно. Я сам себя не простил. Блейз Забини — единственный, кто остался со мной. Не из дружбы, нет, Блейз никогда не был сентиментальным. Он был информатором, теневым игроком, человеком, который знал всё и продавал это задорого. После войны он не замарался — он просто исчез на пару лет, а потом всплыл с коллекцией артефактов и полезных знакомств. Мы встречались раз в месяц в задней комнате «Дырявого котла», и он сливал мне то, чего не знали мои авроры. Джинни Поттер — была единственной из окружения Поттера, кто разговаривал со мной без яда. Она работала спортивным обозревателем, но в душе оставалась бойцом. Иногда мы выпивали в баре после матчей, и она говорила: «Ты всё ещё придурок, Малфой, но хотя бы теперь полезный». Вот так всё и было. Мир, который я ненавидел, принял меня обратно, но всегда держал на расстоянии вытянутой палочки. А потом началась Золотая Гниль. Маги умирали, их ядра превращались в песок, Министерство паниковало. Я начал расследование и нашёл нити, ведущие к пророчеству о Четырёх Всадниках. Кто-то активировал древний артефакт в подземельях Малфой-мэнора. С моими отпечатками магии. Меня взяли через три дня. Грейнджер была на слушании. Она сидела в первом ряду, с каменным лицом, пока прокурор зачитывал обвинение в убийстве магглов. Я смотрел на неё и думал: «Ну вот и всё. Ты всегда знала, что этим кончится». Она не отвела взгляд. А потом — месяц в Азкабане. Холод, дементоры, крики в коридорах. Я привык. Я думал, что умру там. И почти смирился. Резкий, пронзительный вой вытащил меня из моих мыслей. Я вздрагиваю, упираясь ладонями в холодный камень. Тревога. Я слышу, как завывают дементоры — но не привычно, не ритмично, а как-то дико, сбито, с паническим присвистом. Где-то в коридорах — топот, крики, хлопки заклинаний. Это невозможно. В Азкабане всегда тишина, только шёпот умирающих надежд. Что-то происходит. Что-то странное и неправильное. Встаю на ноги, прижимаюсь спиной к стене. Сердце колотится в горле. Снаружи — грохот, будто обрушивается каменный потолок. Дементоры воют так, словно их кто-то отбрасывает — одного за другим. А потом — тишина. И звук открывающейся двери. На пороге стояла она — растрёпанная, бледная, с палочкой на изготовку. Грудь тяжело вздымается, на мантии — гарь и пыль. Но глаза — те же самые. Тот же взгляд, что был на слушании. — Вставай, Малфой, — сказала Гермиона Грейнджер. — Ты мне нужен.