Если я исчезну?

***

— Что будет, если я исчезну? Сынмин смотрит на него, улегшись набок на постели, и Чанбин сначала удивленно вскидывает брови, а потом откладывает телефон в сторону и поворачивается к Сынмину лицом, ложась рядом, тоже набок, чтобы смотреть ему прямо в глаза. — О чем ты? — Что бы ты почувствовал? Если бы я вдруг исчез? Был, а потом в один момент перестал, так, будто бы меня вообще никогда не существовало? — Как будто мы никогда не были бы знакомы? — Ага. — Сложно сказать. Наверное, моя жизнь была бы совсем иной. Сынмин молчит, задумчиво касается пальцами губ, очаровательно причмокивает, а потом смотрит еще пытливее. — То есть, ничего бы не изменилось, да? Просто бы у тебя были другие друзья, возможно, другие интересы и кто-то просто был бы рядом с тобой. Кто-то другой? — Я сказал вовсе не это, — Чанбин усмехается, разглядывая сосредоточенное лицо Сынмина. Такие вопросы вызывают недоумение. На первый взгляд. Но Чанбин его понимает. Это буквально попытка узнать, какие чувства ты вызываешь у человека, не спрашивая об этом напрямую. Потому что спросить напрямую было бы стыдно и неловко. А так… они могут обсуждать эту тему свободно хоть до бесконечности, представляя разные развития событий, разные пути их карьеры или разные решения, которые они могли принять много лет назад, чтобы никогда не встретиться. Что-то абстрактное, безопасное. Хотя, если бы Сынмин спросил прямо, Чанбин бы, наверное, ответил. — Так что бы ты почувствовал? — Сынмин улыбается, и Чанбин думает, что, наверное, сейчас можно было бы и пошутить, посмеяться вместе с Сынмином, превращая этот вечер в один из многих, когда они просто дурачатся и болтают ни о чем. Но отчего-то прямо сейчас шутить вовсе не хочется. — Я думаю, что это бы ощущалось как… знаешь, в фильмах такое бывает, когда в больших городах происходит что-то ужасное и начинает исчезать свет? Вот эта съемка сверху, панорамный вид, когда целые районы гаснут друг за другом, и темнота распространяется все дальше и дальше, и это черное пятно становится все больше и больше? Если ты исчезнешь, со мной будет так же — что-то во мне будет меркнуть, исчезать навсегда — то, что было неразрывно связано с тобой, огромные пласты воспоминаний и чувств. Будто часть моей личности медленно умирала бы, не понимая, что происходит, но точно зная — свершилось что-то ужасное. — Вау, — выдыхает Сынмин и смотрит на него с открытым ртом, — ты правда бы… а ты бы скучал по мне? — Я бы не мог? Ты же вроде как просто взял и исчез. Наверное, это еще хуже. Если бы ты просто ушел куда-то, потому что мы поругались или еще из-за чего-нибудь, у меня хотя бы осталось право тосковать по тебе, перебирать в памяти все, что было с тобой связано. Но, если ты просто исчезнешь… ох, у меня ведь не останется ничего. — Но если ты не будешь меня помнить, то и скучать по мне не захочешь? Возможно… ты просто станешь жить дальше? — Но ты ведь важная часть моей жизни, — Чанбин вздрагивает, ощущая себя странно, — нельзя просто жить дальше. Ты ведь… там, где сейчас есть ты, останется пустота, и ее нельзя будет заполнить. Да и нечем. Это как если бы тебя спросили, что бы ты почувствовал, если бы у тебя мама исчезла. Ты же не можешь дальше просто жить, как ни в чем не бывало. — Но я ведь не твоя мама, — улыбается Сынмин. — Нет. И не папа, и не сестра. Но ты — это ты. Я просто привел пример, чтобы тебе было понятно, как это для меня ощущается. Ты слишком многое для меня, чтобы потеря тебя прошла бесследно. Я точно не буду в порядке. Останутся шрамы. Или даже открытые раны. И если даже я не буду знать откуда они взялись, если вместе с твоим исчезновением я забуду тебя, я все равно пойму, что что-то потерял. Что-то очень значимое. Сынмин усмехается и вдруг смотрит наверх, быстро моргая и будто шаря взглядом по потолку. Чанбин не спрашивает, но Сынмин все равно говорит: — Я даже не хочу представлять, что будет, если ты исчезнешь. Этого не может быть. Ты не можешь исчезнуть. Уйти, обидеться, разорвать со мной все связи — потенциально да, но исчезнуть… как хорошо, что это невозможно. Просто фантастика и глупая тема для разговоров на ночь. Ты никогда не исчезнешь, и я никогда тебя не забуду. Я просто держусь за эту мысль и мне становится легче, потому что я очень благодарен за тебя. Сынмин продолжает смотреть наверх, и его глаза огромные, влажные, и он то и дело поджимает губы, будто пытается справиться с собственными эмоциями. Чанбин любуется им, его растерянностью, его печалью. Странные мысли могут посетить кого угодно и когда угодно, и они все не исключение. Но Чанбин рад, что прямо сейчас он рядом с Сынмином, чтобы протянуть руку и коснуться его пальцев, ненавязчиво, легко, а потом улыбнуться, когда Сынмин вцепляется в его собственные со всей силой. — А если бы я не исчез совсем, но вот, например, ушел бы. Без объяснений, просто так — просто перестал отвечать на звонки, писать, и мы бы перестали видеться. Что бы ты почувствовал? — Что нужно брать выходной и идти тебя искать, — Чанбин посмеивается, замечая в взгляде Сынмина пытливую жадность, — самому звонить, приехать к тебе. Просто я знаю, что ты никогда бы так не поступил. А значит, что-то случилось, и я должен тебя найти. — Мы сентиментальные с тобой, да? — кивает Сынмин и тоже улыбается, опуская вдруг взгляд на их переплетенные руки. Он смотрит долго, почти не моргая, просто смотрит на них, а Чанбин смотрит на него, не торопя и не подгоняя. Сынмин может хоть всю ночь его расспрашивать, им торопиться некуда. — Я бы столь многое хотел тебе сказать, — выдыхает вдруг Сынмин. — Скажи, — Чанбин чувствует спокойствие. Почти умиротворение. Ему совершенно не страшно оттого, чем может закончиться этот разговор. Он для себя давно уже все решил и все про себя понял. Но он не собирается подгонять Сынмина или силой выбивать из того слова. Тем более, что сам Сынмин прямо сейчас качает головой. — Не могу. Это странно, слишком откровенно и точно лишнее прямо сейчас. Да и мне кажется, что ты и сам все это знаешь. — Да, я знаю. Они смотрят друг на друга и молчат. Долго. Все время мира застывает вокруг них, погружая их в этот момент. Они оба знают, что происходит. Вот только, относятся ли они к происходящему одинаково… И Чанбин чувствует облегчение, когда Сынмин смеется и смотрит на него игриво, щуря глаза и довольно улыбаясь. Он кажется счастливым, ничто его не гложет и не беспокоит. Будто печаль, захватившая все его существо, отошла, отпустила, и вот он снова внимательно следит за Чанбином, раздумывая, как бы подшутить или съехидничать. А Чанбин придвигается ближе, касается его голого колена, не скрытого широкими шортами, гладит осторожно, почти любовно, наслаждаясь теплотой кожи и невинностью этого действия. А Сынмин рвано выдыхает, замирает на секунду и тянется к нему, обвиваясь вокруг шеи, вжимаясь весь и шепча что-то бессвязное, заполошное, и Чанбин почти не слушает, потому что чувствует-считает, как отчаянно бьется чужое сердце. Сынмин теплый, тонкий, слегка костлявый, но сжимает с такой силой, что даже дышать становится трудновато, но Чанбин не собирается его от себя отгонять. Это он всегда успеет сделать, но сейчас ему куда важнее чувствовать эту близость между ними, тихую, спокойную, почти привычную. И ему нравится вот так просто касаться Сынмина, гладить его везде, куда достают руки, ничего не объяснять и не пытаться придать своим действиям какое-то иное значение. Он просто поглаживает голую коленку Ким Сынмина, а тот просто сопит ему в ухо в приступе своей обычной восторженной щенячести. Между ними все по-прежнему — близость, теплота и участие. И повышенная тактильность. И прямо сейчас огромный плюс в том, что им опять же ничего никому не надо объяснять, не надо выслушивать ехидные шутки и улыбаться на камеру, принимая более благопристойный вид. Сейчас они только вдвоем и могут делать все, что захотят. Сынмин успокаивается медленно, вздыхает сонно, а потом и вовсе пихает свое бедро ему между ног, а вторую ногу закидывает сверху. — Тебе будет удобно спать так? — тихо спрашивает Сынмин, и Чанбин молча кивает, понимая, что да — будет очень удобно. И уютно. — Хорошо. Я останусь, ты же не против? — Конечно же, я не против. Чанбин прижимает Сынмина к себе, совсем уж тесно, касается раскрытыми ладонями его спины, гладит, запоминает, не может никак оторваться. Ему нравится, что они здесь, рядом, вот так вот совсем просто, как самые близкие люди на свете, которые знают, как дорожат друг другом. — Не исчезай, Сынмин, — тихо шепчет он, касаясь губами чужого уха, но даже не собираясь отдвигаться или делать вид, что он случайно зацепил, — нет причин исчезать. Нет причин расставаться. Разбегаться в стороны. Нет причин беспокоиться. — Я всегда последую за тобой. Даже если ты уйдешь. — Знаю, но я не собираюсь уходить. Я хочу, чтобы ты это знал. Я не позволю огням погаснуть, Сынмин. Ты всегда будешь сиять, ярко освещая мою ночь. — Звучит волшебно, — гудит Сынмин, — звучит как обещание, которое я с тебя не требую, но очень хочу получить. Мне важно, чтобы ты мне его дал. Ты так важен для меня. Я просто действительно не могу найти слов, чтобы описать это чувство. Все его грани. Оно огромно. Будто бы большая часть меня, и оно растет с каждым днем, и я просто не знаю иногда, что с этим делать. — Позволь ему расти, наполнить тебя, позволь ему жить, Сынмин. Мне кажется, что это хорошее чувство. — Ты же понятия не имеешь, о чем я говорю, фыркает Сынмин, — откуда тебе знать? А вдруг это чувство, оно… — Да знаю я. Сынмин усмехается и больше ничего не говорит, а Чанбин в который раз гладит его по спине и старается незаметно вдохнуть запах его волос. Этого так мало и так много одновременно. Будто бы Сынмин рядом, вот он весь, под рукой, жмется ближе и что-то продолжает сонно неразборчиво гудеть, но Чанбин не позволяет себе большего. Просто мирно засыпает рядом, наслаждаясь тем, что даже так они вместе.

***

Солнечный свет заливает комнату, и Сынмин сонно щурится, просыпаясь и пытаясь понять, где он. Рядом обнаруживается Чанбин — он отодвинулся, но оставил руку у Сынмина на солнечном сплетении, будто ему важно касаться хоть как-то, проверять, что все в порядке. Сынмин улыбается, глядя на него, на его расслабленное лицо, на длинные ресницы, оставляющие тени на его щеках, на очаровательно надутые во сне губы. Чанбин спит тихо, почти не сопит даже, и Сынмин, налюбовавшись им, тянется за телефоном и осторожно делает несколько снимков. Он тут же заходит в галерею, чтобы отсортировать их, отправляя в папку «Пабо Со Чанбин». Там несколько сотен фотографий, и Сынмин, забывшись, начинает их разглядывать. Он помнит, как сделал каждую из них. Помнит каждый этот день, каждый момент. У него так много фотографий Чанбина, что своих собственных навскидку кажется меньше. Да и то многие из них сняты специально для контента, а весь Чанбин только для него. Сынмин любуется им, разглядывая и тихо хихикая, а потом вздрагивает, когда Чанбин сначала сжимает пальцы, а потом похлопывает его по груди. — Чего смеешься? Опять меня сфоткал? — Ты милый. — Я знаю. — То есть это официальное разрешение на съемку? — Сомневаюсь, что тебе оно надо. Сколько у тебя там фотографий? Хоть на одно предыдущее разрешение есть? — Чанбин фыркает, зевает, широко открыв рот, причмокивает и отворачивается, укладываясь набок, и Сынмин ждет несколько секунд, а потом отбрасывает телефон и аккуратно обнимает Чанбина сзади, придвигаясь ближе и утыкаясь носом ему в загривок. — Ты не против, если я тебя обниму? — Нет, конечно, чего спрашиваешь. — Просто… я просто хочу тебя обнять. Ладно? Чанбин угукает и вдруг переплетает их пальцы, прижимая к собственной груди. Он ничего не говорит и, кажется, и вовсе засыпает через пару минут, а Сынмин продолжает тяжело дышать, утыкаясь ему в шею, продолжает замирать от каждого шороха и глупо улыбаться, думая, что чувствует себя по-настоящему счастливым. Что его счастье маленькое, такое простое, но такое ценное. И что оно не хрупкое, что оно — вот, прямо тут, и ничто не сможет его отнять. Что Чанбин знает о его чувствах и о его смятении. Что они никогда не говорили об этом, никогда не обсуждали прямо, но они знают, оба знают, что с ними происходит. И их это, кажется, не пугает. — Тебе страшно? — тут же пытается подтвердить свою мысль Сынмин. А Чанбин ворчит и дергает головой и даже не собирается что-то связное отвечать. — Мне вот не страшно. Странно, правда? Я должен быть в ужасе, но, кажется, я чувствую себя счастливым. Просто счастливым, потому что ты вот, лежишь рядом, теплый и сонный, и мы всю ночь проспали в одной постели, и ни у кого из нас это даже вопросов не вызывает. А должно бы. Понимаешь? Должно быть столько много вопросов, а я просто смотрю на тебя и знаю, ты понимаешь мои чувства. А потом смотрю еще внимательнее и вижу — ты чувствуешь то же самое. Это так… — Хватит гудеть мне прямо в ухо, — фыркает Чанбин, потягиваясь прямо в его объятиях, — я и половины из твоего щенячьего шепота не разобрал. Что там у тебя просто? Что ты смотришь на меня и глаз не можешь оторвать? — Чего? Нет, я не это говорил! — Сынмин чувствует, что краснеет и хочет отодвинуться, но Чанбин держит его руки крепко и буквально обнимает им себя. — Лежи спокойно и дай мне поспать. Нет, мне не страшно. Да и с чего бы вдруг? Наступило утро нового дня, и ты ведь все еще не собираешься исчезать, верно?

***