Я обрёл

Сколько раз человек может тонуть и при этом оставаться в живых?

Рэй Брэдбери «451 градус по Фаренгейту»

      Она была последним пристанищем для моей души.       Вы когда-нибудь чувствовали к человеку нечто большее, чем Платоническая связь? Угадайте, кто почувствовал.       Она моя муза, моë вдохновение, часть моей души — отрывок, в котором я вижу самого себя. Она младше, но преданно растёт под моим крылом. Я учу её летать высоко-высоко и наслаждаться небом. Не просто небом, а — высшей духовной точкой, сквозь призму которой проходит толстая, ярко-красная нить жизни. Но что делать, если эта самая нить запуталась настолько сильно, что единственный выход — всë разорвать?       Наша история началась на пике моего вдохновения. Я был автором на одном из электронных порталов, куда молодёжь частенько любила заливать разные истории, воображая себя создателями мировых бестселлеров. Базировался на романах. Всё началось с одностраничного «шедевра» про летнюю интрижку и закончилось тяжёлой формой взаимоотношений между двумя людьми, в виде морального отторжения личности другого — я ушёл в дебри. Сильно ушёл в дебри, согласен. Но мне это нравилось! Мои «фанаты» указывали мне моменты, в которых персонажи были особенно живыми, а я мысленно усмехался вспоминая, с какой интенсивностью боли их выдумывал. Посыла для других в моих шедеврах никакого не было, но их реакция помогала чувствовать себя услышанным в тех моментах, до которых психологически не доросли мои физические друзья.       И тогда появилась она: любительница комичных зарисовок, в которых уровень сарказма упирался куда-то в облака. В один прекрасный день моё добрейшее утро началось не с кофе — а с «километровой петиции» на одну из моих работ. Количество отзывов росло и не остановилось на одном шедевре. Незнакомка прокомментировала всё: от первоначальных статей до новейших заметок, которые я публиковал сонный в три часа ночи после очередного монолога с собой.       Мы тесно сблизились на почве обсуждения высших материй. Её звали Луиза. Она, будто, не то, что понимала — ощущала вместе со мной ту тонкость бытия, заключающуюся в тысячи мелочей. Иной раз даже бывало: я о чём-то подумал — она тут же выдала это вслух. Фундамент нашей связи был не на популярной почве «Эти двое ненавидят мир» — мы, юнцы, смотрели на всё по-взрослому. Мы чувствовали себя живыми и это чувство страстно хотели если не сохранить навсегда, то хотя бы продлить на какой-то долгий срок, потому что стереотипы об «унылых взрослых», как ни странно, тревожили. Мы не стеснялись баловаться на людях, не боялись говорить незнакомцам в глаза о вреде курения, не жалели потраченных денег и быстро уходили, если фильм оказывался скучным, потому что время — ценнее. Мы всеми силами старались не бояться жить! Когда другие кричали о том, что надо заземлиться (вероятно, чтобы, раньше времени, не поймать себя на мысли о старости души в молодых оболочках) — мы сильнее продолжали морально расти.       Не скажу, что я был в неё влюблён, и что она мне нравилась внешне, потому что это будет совершенной неправдой. Как бы нелепо это не звучало, но я любитель девушек с модельной внешностью. В Лу (как, впоследствии, я часто её называл) меня привлекали исключительно мозги и душевная организация. На вид она была самой обычной зеленоглазой с тëмно-русыми волосами и бледной кожей девчонкой. Когда мы впервые встретились, я поразился её вкусу: стиль был почти точь-в-точь подобному тому, который я описывал в своих работах — классическая изящность, которая не добавляет лишних годков в паспорте. Ни один человек, ни одна женщина, в моей жизни никогда настолько точно, тонко не совпадала с «идеалами» в моей голове! Я бесконечно восхищался этим ей в лицо и она никогда не уставала от этого.       Одним днём я осиротел. Её не стало. Вернее, я пытался себе это внушить. За считанные дни Луиза внезапно ко мне охладела и отдалилась. Я был в полнейшем недоумении и пытался понять повод такого странного поведения, но не нашёл, потому что мы никогда не ссорились. Получил отказ от живой встречи и стал активно написывать в социальных сетях, чтобы разобраться. Сейчас уже дословно всё не вспомню, но одна её фраза в миг заставила меня начать задыхаться от подступившего комка в горле: «Я никогда к тебе не привязывалась». Для меня дружба между двумя людьми, независимо от пола, всегда отличалась братской привязанностью. Да и человеческие взаимоотношения — это всегда что-то вроде равномерной взаимности и если я, особенно, морально в них вкладываюсь, то хочу в той же мере получить отдачу. Проигнорировав тысячи вопросов от меня, она выдала следующее: «Я специально вела себя так, как тебе удобно», — и оставила меня с ещё большим количеством непоняток.       Я сдался: перестал напоминать о себе и попробовал жить дальше. Ни один человек не смог так идеально подойти мне, как подходила Лу. Я тщëтно искал себе «новый дом». И всё-таки смирился с тем, что она больше не будет биться в моём сердце.       Мирская история сама по себе циклична: на каждом шагу разбивают сердца, на каждом шагу предают, за каждым углом продают и суть всего этого механизма одинакова, но при этом люди всё равно продолжают приписывать ей иллюзию индивидуальности. Я не искал ответы на вопросы в признанной классике, как у меня когда-то спрашивал проходимец, потому что ответ — это, в основном, что-то окончательное и точное. Я стал книжным червём, чтобы разобраться в неоднозначной гибкости людской системы: чтобы не бояться если что-то пойдёт не так и знать, как быть с собой и куда себя деть, а поскольку система действует как живой организм, то и конкретики в ней никогда не будет.       Прошло года два и что-то меня заставило написать ей. Она поблагодарила за этот шаг и согласилась на встречу. В её глазах я увидел тошноту! Представляете? Ту самую тошноту, о которой писал Сартр. Ну почти. Тело медленно награждало головокружением. И самое ужасное, что я, весь такой начитанный не мог определить что со мной. Её глаза поменяли цвет на какой-то серый. Я рассказал о том, как я видел наши взаимоотношения, напомнил о том, что она была моим домом и намекнул на самые больные слова о привязанности. Она внимательно слушала и её ответное видение картины поразило меня ещё больше, чем изначально.       Она призналась в том, что чувствовала давление с моей стороны, которое заставляет её чувствовать вину за то, чего она не испытывала, в плане привязанности. Она неоднократно повторила то, что боялась меня разочаровать, что я не приму её такой, какая она есть, потому что мне может стать скучно; боялась меня подвести, потому что я давал ей больше тепла, чем она мне и откровенно заявила о том, что я превозносил её больше, чем она сама, заставляя чувствовать её не собой, не достаточно хорошей для меня.       «Как внутренний свет может отпугнуть?!» — мысленно кричал я себе. Людям свойственно идти на свет, несмотря на страх сгореть, потому что их не покидает надежда согреться.       Луиза поинтересовалась о том, ЧТО я чувствовал. Я на ходу сочинил ей маленький метафорический рассказик: стоял дом и вдруг несущая стена рухнула, а хозяин дома всячески пытался её снова возвести с помощью других, как ему казалось, более прочных материалов, пока в доме не стали появляться новые трещины, из-за чего его пришлось снести до основания и переехать в другой. Но, добавил я, периодически хозяин возвращался на старый пустырь и задумывался, что же стало изначальной причиной обвала.       Промелькнула мысль о том, что мы друг в друге ошиблись.       Интимной близости у нас никогда не было, видимо тело не только не подкидывало влюблённость, но и отвергало влечение. Меня, по-другому не скажешь, воротило от неё. Я смотрел ей в глаза и не понимал, ЗАЧЕМ было играть в эту игру одного актёра? Чем я заслужил такое почтение? Почему она не могла сразу во всем признаться, чтобы мы не начинали то, что теперь стало воспоминанием? В этих глазах я совершенно не мог ничего не прочитать. Не то, чтобы там была прямая незаинтересованность, ведь она же пришла, но и старого-то там тоже ничего не было! В миг я почувствовал, что вижу в ней Олимпию, про которую писал Гофман. Я осознал: она никогда не была домом для моей души, ибо если я «слепил» весь её образ, то значит, что я в любой момент смогу его, как угодно, переделать. Потому что человек обретает «дом» в другом человеке исходя из отношения к нему этого другого. А у Луизы всё это время была профессиональная актёрская игра. Мне столько всего хотелось ей сказать, но я понимал, что ей это нужно. Я вечно буду осуждать её за всю эту, по-другому не знаю и не хочу называть, ложь. Для меня это чистая ложь. Я на секунду разочаровался в себе, потому что вовремя не почувствовал неискренность, и заметил, что её самый страшный кошмар сбылся — разочаровался в ней, потому что она никогда не давала мне честность, единственную вещь, которая действительно требовалась.       Она заказала себе латте с чизкейком и отошла в уборную. А я вдруг почувствовал, как моя душа, несмотря на невыносимую тошноту, обрела какой-то маленький глоточек свежего воздуха. Я зацепился за это ощущение и медленно стал разбирать его на пазл: оно было чем-то новым, чем-то очень спокойным и дарило какое-то принятие что-ли. Никогда не чувствовал такую лёгкость от спокойствия, возможно, потому что его настоящего никогда не испытывал. Ощущение манило собой и заставило представить, что я ношу в себе огромный белый шар, который ярко-ярко сияет и его мерцание отражается во всём теле. И он сияет во мне несмотря ни на фоновую тошноту, на волну тревоги, на тысячи мыслей о проблемах с самооценкой моего оппонента и, самое главное, — он не погаснет, если станет хуже! Неужели я наконец-то лицом к лицу встретился со своим внутренним светом?! Это что-то глубокое, малознакомое и надёжное. До меня наконец дошло, что всё это время я у себя был сам, но из-за чрезмерной зацикленности на других, не хотел с собой «знакомиться». Это фоновое чувство, которое меня всегда вытягивало со дна, в конечном итоге, предстало передо мной во всей красе. Я нашёл дом в себе! Я пошёл обустраивать новое жилище.