Золушка

В королевстве, где снег ложился на землю даже летом, а ночи тянулись дольше, чем позволяли законы времени года, жил принц Ли Минхо. Ему было двадцать три — возраст, в котором положено взрослеть, но не положено черстветь так, как черствел он. Красив, как рассветное небо над горами. Холоден, как то же небо перед метелью. Его глаза, тёмные, будто крепкий шоколад с горчинкой, редко задерживались на ком-то дольше секунды: он давно разучился смотреть на людей, а не сквозь них. Он смертельно устал — от балов, где сотни девушек глядели на него с голодной надеждой, точно на витрину ювелирной лавки. До тошноты — от улыбок, блестевших ярче золотых монет и настолько же холодных. До полного оцепенения — от титулов, липнувших к его имени, как уличная грязь липнет к сапогам после дождя. Каждое утро он просыпался в огромной спальне под золочёной лепниной и чувствовал, как пустота стягивает горло невидимой ледяной петлёй. Завтраки проходили в молчании, если не считать нравоучений короля — голос отца резал воздух ровно, как хорошо отточенный клинок. Обеды сопровождались бесконечными докладами советников, чьи слова были пусты и серы, будто пепел вчерашнего костра. Вечера он коротал с одной и той же книгой, перечитанной уже в сотый раз: новые не приносили радости, только лишний раз напоминали, насколько безнадёжно застыла его жизнь. Он существовал в золочёной клетке, и каждый прут этой клетки был выкован из чужих ожиданий, из долга, из мёртвых традиций, переживших тех, кто их придумал. Король, чьи глаза давно остыли до цвета зимнего моря, уже полгода твердил одно и то же: — Минхо, пора выбрать невесту. Королевству нужен наследник. Мне нужны внуки, пока я ещё могу их понянчить. И каждый раз Минхо кивал, растягивал губы в той самой ледяной улыбке, от которой придворные невольно вздрагивали и отводили взгляд, — а после откладывал выбор на завтра. Каждое завтра оборачивалось точной копией вчерашнего дня, потому что ни одна из расфуфыренных аристократок с сердцами, пустыми, как их обещания, не заставляла его пульс сбиться с ровного шага. Все они казались куклами одной мастерской — с безупречной кожей, безупречными платьями, безупречными манерами и одинаково голодным блеском в глазах, за которым читалось одно: «Я хочу стать королевой». Он давно смирился с тем, что его брак станет холодным расчётом, шахматной партией, где фигуры лишены сердца. Что он проживёт жизнь рядом с женщиной, чьё имя забудется через неделю после свадьбы, — просто потому, что в ней не найдётся ничего, ради чего стоило бы её запомнить. Что дети вырастут такими же скованными льдом, как и он сам, запертые внутри стен фамильного величия. Что душа его высохнет, точно осенний лист, и никто даже не заметит, что здесь когда-то жил человек, жаждавший тепла. Он думал: любовь — выдумка поэтов, красивая сказка для тех, кто ещё не поумнел. Он думал, что сердце его превратилось в глыбу льда, которой уже не суждено оттаять. А потом случился бал.

***

Тронный зал сверкал золотом — слепящим и совершенно безжалостным. Сотни свечей отражались в хрустале люстр, и их свет стекал по мраморному полу, превращая каждый шаг гостей в танец теней, в нескончаемую пляску призраков. Пары кружились в вальсе: шёлк, бархат, жемчуг, огранённые камни — всё это сияло, создавая иллюзию счастья, в которую никто в зале не верил всерьёз. Воздух был густо пропитан духами — розой, лавандой, ванилью, — но приторный аромат лишь подчёркивал мертвенность происходящего. Пахло деньгами. Пахло притворством. Пахло той самой ложью, которую Минхо ненавидел всем существом и которая, казалось, проникала прямо в поры кожи. Минхо стоял у подножия трона и скучающе разглядывал толпу — так хищник смотрит на стадо неосторожных овец. Чёрный камзол с серебряной вышивкой сидел безупречно: портные потратили три недели, добиваясь этой посадки, — но принц ощущал себя в нём, как в клетке, где каждый шов давит на плечи и напоминает, что он не человек, а экспонат, статуя с титулом вместо имени. Пальцы сжимали бокал золотистого шампанского — он не пил, просто занимал руки, чтобы не сжать их в кулаки. Оркестр играл вальс за вальсом. Смех, звон бокалов и шорох шёлка сливались в ровный гул, давящий на уши, — но Минхо не слышал этого гула. Он смотрел в тёмное окно и считал минуты до момента, когда сможет наконец уйти, вырваться из этого хрустального ада. — Ваше Высочество, — пропела очередная девушка, приседая в реверансе так, что зашуршали юбки. — Вы сегодня великолепны. Не желаете ли станцевать со мной? Минхо взглянул на неё. Губы накрашены так ярко, что казались кровавой раной на фарфоровом лице. В глазах блестела жадность вперемешку с расчётом. Она хотела не его — хотела трон, ступеньку к власти, к другой золочёной клетке, только уже с бриллиантами. Платье стоило целое состояние, а душа была пуста, как карман нищего, — и это читалось в каждом заученном жесте. — Прошу простить, — ответил он тоном, от которого, кажется, вздрогнули даже свечи. — Я устал. Она обиженно надулась, как капризный ребёнок, и уплыла прочь, шурша тканью. Минхо проводил её взглядом без малейшего сожаления. Таких было уже тринадцать за вечер — он сбился со счёта где-то после пятой. Все они казались отлитыми по одной форме: одинаковая улыбка, одинаковый блеск в глазах, за которым пряталась одна и та же корысть. Он вздохнул. Ещё два часа — и можно будет сбежать в свои покои, где тишина и книги останутся единственными собеседниками, где никто не станет набиваться в друзья, где можно будет наконец снять этот проклятый камзол, зарыться лицом в подушку и уснуть без сновидений, без бесконечных масок. Он повернулся к окну — посмотреть на небо, усыпанное редкими звёздами. Луна висела над городом холодная и одинокая, совсем как он сам. Он смотрел на неё и думал: может, там, наверху, есть ещё один принц, уставший точно так же. А может, есть кто-то, кто ждёт его — кто-то, для кого он будет не короной, а просто человеком. И в тот момент, когда он уже собирался отвернуться от окна, музыка стихла. Свечи будто замерли. Время натянулось, как струна перед разрывом. Потому что в центре зала стоял он. Молодой человек в простом бежевом камзоле, явно взятом напрокат — слишком широком в плечах, с потёртыми манжетами и парой недостающих пуговиц. Волосы цвета вороньего крыла были растрёпаны, будто он бежал сюда сквозь ветер и ночь, не разбирая дороги и презирая всякий этикет. На губах — широкая, почти дурашливая улыбка, озарявшая всё лицо и делавшая его прекраснее любого бриллианта в этом зале. Он не был похож на аристократа. Не выглядел ни богатым, ни важным. Он выглядел живым — таким, каким сам Минхо хотел бы быть, если бы не разучился однажды чувствовать искренне. Глаза незнакомца светились любопытством и восторгом, как у ребёнка, впервые увидевшего чудо, — и в этом свете была жизнь, от которой у принца перехватило дыхание. Он смеялся — так громко, что заглушал оркестр, и смех этот разлетался по залу, точно звон колокольчиков, заставляя гостей растерянно оборачиваться. Он что-то оживлённо рассказывал старику в углу, размахивая руками так широко, что едва не опрокинул вазу с орхидеями. Он ворвался в этот чопорный мир, как вихрь, переворачивая всё вверх дном и ломая границы, которые здесь считались незыблемыми. Минхо не мог отвести взгляд. Сердце — то самое, которое он давно считал мёртвым, — вдруг пропустило удар. А потом забилось быстрее, чем когда бы то ни было. Кровь прилила к щекам, руки предательски задрожали, а воздух в лёгких стал горячим, почти обжигающим. Он чувствовал, как лёд внутри трескается, а сквозь трещины пробивается солнечный свет, добираясь до самых тёмных, самых потаённых уголков души и выжигая застарелый холод. — Кто это? — спросил он у советника, не оборачиваясь. Голос прозвучал хрипло, точно он долго молчал в глубокой пещере. Советник хмыкнул, смерив незнакомца пренебрежительным взглядом: — Ваше Высочество, понятия не имею. Должно быть, мелкий торговец или бродячий музыкант. Едва ли он значился в списке приглашённых — верно, проскользнул через чёрный ход. Прикажете страже вывести его? — Пригласи его ко мне, — перебил Минхо, не сводя глаз с незнакомца. Советник вытаращился, точно рыба, выброшенная на берег: — Ваше Высочество, но он же… — Я сказал: пригласи его ко мне, — повторил Минхо, и в голосе прозвучала сталь, не терпящая возражений. — Сейчас же. Это приказ. Когда советник подошёл и что-то шепнул незнакомцу, тот удивлённо моргнул, обернулся на принца — и улыбнулся. Не той приторной улыбкой, которой одаривали его аристократки, и не той дежурной вежливостью, что читалась на лицах слуг. А по-настоящему тепло, будто Минхо был не принцем, а просто человеком. Другом. Тем, кого он ждал всю жизнь, — будто они были знакомы уже тысячу лет, сквозь века и разлуки. Он подошёл и неуклюже поклонился — неловко, почти смешно, явно не привыкший к придворным поклонам. Движения были резкими, угловатыми, как у котёнка, только-только учащегося ходить. Минхо смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается тепло, забытое за долгие годы, — будто кто-то зажёг свечу в самой глубине промёрзшей души. — Ваше Высочество, — сказал он, и голос у него оказался звонким, как колокольчик, с лёгкой хрипотцой, от которой у Минхо перехватило дыхание. — Меня зовут Хан Джисон. Я музыкант, играю на скрипке в таверне у восточных ворот. Простите, если что-то нарушил, — я просто хотел взглянуть на бал одним глазком. Никогда прежде не видел ничего настолько красивого. Тут всё сверкает! И пахнет так дорого! — Ты умеешь танцевать? — перебил Минхо. Он сам не понял, зачем задал этот вопрос, — просто хотел коснуться его, ощутить его близость, услышать его смех ещё раз, чтобы убедиться, что всё это не сон. Джисон растерянно заморгал, щёки у него порозовели: — Ну… как сказать. Если вы считаете танцем дёрганье, будто уж на раскалённой сковородке. Минхо усмехнулся — впервые за месяц по-настоящему. Улыбка вырвалась сама, без спроса, и он почувствовал, как расслабляются мышцы лица, точно лёд треснул и сквозь трещину брызнул свет. — Тогда идём. Я научу тебя. Он протянул руку. Джисон посмотрел на неё, затем на Минхо, снова на руку — и покраснел ещё сильнее, глаза расширились от изумления. Он не мог поверить, что принц обращается так к простолюдину. — Ваше Высочество, я из простых, — прошептал он так тихо, что Минхо едва расслышал. — Мне не положено танцевать с вами. Люди станут судачить. Аристократы и так смотрят. А ваш отец… — Мне всё равно, что положено, — ответил Минхо, и в глазах его блеснуло пламя. — Всё равно, что станут говорить. Всё равно, что подумает отец. Я хочу танцевать с тобой. Он сжал ладонь Джисона и повёл его в центр зала — под взглядами сотен гостей, под шёпотом, прокатившимся по залу волной возмущения. Он чувствовал, как рука Джисона дрожит в его руке, как тот напряжён, как боится, — но чувствовал и другое: как постепенно, шаг за шагом, секунда за секундой, Джисон доверяется ему. Они танцевали весь вечер. Минхо вёл уверенно и плавно, как учили королевские наставники, — чувствуя музыку каждой клеткой тела и передавая это чувство партнёру. Джисон спотыкался, наступал ему на ноги, сбивался с такта, но смеялся так заразительно, что принц забывал обо всём: о королевстве, о невестах, об отце, наверняка уже стискивавшем кулаки от ярости где-то в своём кресле. Они кружились, и под ладонью Минхо была не гладкая ткань дорогого платья, а грубая шерсть старого камзола. Под пальцами билось не жемчужное ожерелье, а живое сердце — громко, бешено, сбивчиво, точно пойманная птица. Он вдыхал тепло тела Джисона, его дыхание, его запах — дешёвое мыло, свежий хлеб, немного пота и что-то неуловимо родное. Этот запах врезался в память навсегда: он хотел вдыхать его снова и снова, до конца своих дней. — Вы что-то ищете, Ваше Высочество? — спросил Джисон, когда они наконец остановились перевести дух. Он запыхался, но улыбался, и глаза его блестели от счастья, отражая свет люстр. — У вас такой вид, будто вы потеряли нечто важное. Минхо посмотрел ему в глаза — тёмные, живые, полные смеха, без единой тени корысти. Только любопытство, тёплая мягкость и лёгкое смущение. Он смотрел и не мог наглядеться. — Кажется, я нашёл, — сказал он. Сам не понял, что это прозвучало как признание. Как клятва длиной в вечность. Джисон смутился и отвёл взгляд, пряча вспыхнувшие уши. Он смотрел куда угодно — на люстры, на гостей, на собственные руки, — только не на принца. — Мне пора, — сказал он, покосившись на часы в углу зала. — Нужно быть дома до полуночи. — Почему? — Сердце Минхо сжалось от страха потерять этого человека, ставшего за один вечер дороже всего мира. — Э-э, потому что… — Джисон замялся, покраснел до корней волос. — Плащ нужно вернуть соседу, я взял его на один вечер, чтобы не замёрзнуть, а сосед строгий: если не отдам до полуночи, будет скандал. К тому же завтра смена в таверне, а вставать затемно. Если не высплюсь — буду играть фальшиво, хозяин срежет жалованье. А я коплю на новую скрипку, деньгами разбрасываться не могу. Минхо смотрел на него и видел правду — неразыгранную, невыдуманную. Настоящую жизнь, о которой он прежде ничего не знал, но которая вдруг показалась прекраснее всех его дворцов. Впервые перед ним стоял человек, не желавший от него ничего, кроме его времени. — Я хочу увидеть тебя снова, — выпалил он. Слова вырвались сами, без спроса, точно поток лавы. — Джисон. Завтра. Послезавтра. Всегда. Джисон улыбнулся — грустно, нежно, с оттенком отчаяния. Глаза заблестели, но он сдержал слёзы, не дав им пролиться. — Вы принц. Я — никто. Это был просто танец. Один-единственный вечер. — Ты не никто, — тихо сказал Минхо, сжимая его ладонь. — Ты — всё, что мне нужно. Слышишь? Всё. Но Джисон уже развернулся и бросился прочь — так, будто за спиной гнался сам дьявол. Хрустальные люстры сверкали над его головой, гости расступались, а вслед неслось имя, выкрикнутое сорвавшимся, полным отчаяния голосом: — Как мне найти тебя?! Но дверь уже захлопнулась. На полу остался лежать только старый рваный шарф — Джисон обронил его на бегу. Тёмно-серый, с выцветшей бахромой, такой же простой и такой же настоящий, как его хозяин. Минхо поднял шарф, прижал щёку к грубой ткани, вдыхая её шероховатый запах — дешёвое мыло, свежий хлеб и что-то, принадлежавшее только Джисону. Он закрыл глаза, пытаясь удержать это мгновение, эту искру, готовую погаснуть. — Я найду тебя, — сказал он в пустоту, и голос его был полон решимости. — Клянусь короной. Клянусь жизнью. Клянусь всем, что у меня есть. Я найду тебя, Хан Джисон.

***

Наутро король устроил скандал, от которого, казалось, содрогнулись стены дворца. — Ты опозорил королевство! — кричал он, вышагивая по тронному залу. Лицо его налилось багровым, вены на шее вздулись, кулаки то сжимались, то разжимались в бессильной ярости. — Танцевать с каким-то нищим музыкантом на глазах у всех аристократок! Ты хоть понимаешь, что натворил? Уничтожил репутацию! Дал пищу для сплетен! Над нами смеётся весь двор, советники шепчутся за спиной, ты покрыл позором родовое имя! Минхо стоял с каменным лицом, сжимая в руках рваный шарф. Он не смотрел на отца — смотрел на выцветшую нитку, отставшую от бахромы, и думал о том, как Джисон, наверное, дрожал от холода, пока бежал домой сквозь ночь. Как он, наверное, плакал, уверенный, что больше никогда не увидит принца. — Я женюсь на нём, — сказал он спокойно. Голос звучал твёрдо, точно закалённая в огне сталь. Король поперхнулся воздухом. Багровое лицо стало белым, как мел. Он схватился за сердце и осел в кресло, тяжело дыша. — ТЫ СОШЁЛ С УМА! — Возможно, — пожал плечами Минхо. — Но впервые в жизни я чувствую себя живым. Не хочу просыпаться рядом с женщиной, которую не люблю. Не хочу править королевством, если в нём не будет его смеха. Хочу слышать его голос по утрам и видеть его улыбку по вечерам. Если это безумие — пусть. Лучше быть безумным и счастливым, чем трезвым и мёртвым внутри. Он вышел из зала под крики отца, эхом разлетавшиеся по коридорам: «Вернись! Лишу тебя наследства! Ты ещё пожалеешь! Будешь просить прощения на коленях!» Но Минхо уже не слышал ничего, кроме собственного пульса и одного имени, которое шептали губы: Джисон. Джисон. Джисон. В городе стояли шум и грязь — пахло рыбой, пресным хлебом, лошадиным навозом и чем-то кислым, въевшимся в брусчатку. Минхо впервые в жизни снял дорогой камзол с серебряным шитьём и надел простой серый плащ, какие носят обычные горожане. Спрятал лицо под капюшоном и растворился в толпе, став тенью среди теней. Никто не узнавал в этом усталом, перепачканном, взлохмаченном человеке наследного принца. Он бродил по улицам, спрашивал у прохожих: — Вы не знаете музыканта по имени Хан Джисон? Ему указывали то в одну сторону, то в другую: то в таверну у восточных ворот, где он якобы играл, то на ярмарочную площадь, то в какой-то тёмный переулок, где «иногда собираются музыканты». Но всякий раз он опаздывал — на минуту, на час, на целый день. — Играл здесь вчера, — разводили руками трактирщики, вытирая ладони о засаленные фартуки. — Заходите завтра, по пятницам он всегда тут. Но ждать до пятницы Минхо не мог. Он искал три дня. Три дня почти без сна и еды. Бродил по грязным переулкам, мок под холодным ливнем, льющим стеной, едва не подрался с пьяными торговцами, принявшими его за вора, чуть не оступился в мутную лужу по колено. Но не останавливался — любовь вела его увереннее любого компаса. Он потерял счёт часам. Но не потерял надежды — не мог её потерять, потому что где-то в этом огромном городе жил Джисон. Его Джисон. Всё это время он вспоминал каждую секунду их танца: как Джисон наступал ему на ноги и краснел до кончиков ушей, как его глаза смеялись громче голоса, как пах он просто и живо, без духов и без притворства. Вспоминал, как тот сказал «я никто», хотя хотелось закричать на весь зал: «Ты — моё солнце и моя луна, причина, по которой стоит жить!» Он представлял, как Джисон сидит сейчас в каморке под самой крышей, дрожит от холода, потому что нет денег на дрова, и всё равно перебирает струны старой скрипки, чтобы хоть немного согреться. Как улыбается своей нелепой улыбкой даже сквозь грусть, не желая, чтобы кто-то видел его боль. Как, наверное, думает, что принц уже забыл его, что та ночь была лишь капризом скучающего аристократа. Как, быть может, плачет ночами, прижимая к груди старую скрипку вместо утешения. — Глупый, — шептал Минхо, стискивая в кулаке рваный шарф. — Как ты мог подумать, что я забуду? Как ты мог решить, что я сумею жить без тебя? На третью ночь он стоял под проливным дождём на площади перед таверной «Золотой петух» и смотрел на тёмные окна. Дождь лил стеной, ветер пробирал до костей. Минхо продрог, вымок, устал так, что ноги подкашивались, — он обошёл уже все таверны города и почти простился с надеждой, когда вдруг услышал скрипку. Тихую. Печальную. Едва различимую сквозь шум ливня. Но он узнал бы эту мелодию из тысячи. Это был вальс с бала. Это был Джисон.

***

А Джисон в этот самый час сидел в своей каморке под крышей и смотрел в маленькое запотевшее окошко. Дождь барабанил по кровле, ветер выл в щелях, вода просачивалась сквозь дырявую крышу и стекала по стенам мутными разводами. Он сидел прямо на полу, обхватив колени руками, и глядел на капли, ползущие по стеклу, точно слёзы. Работать не получалось. Скрипка валялась в углу — струны давно расстроились, но ему было всё равно: играть он не мог. Каждая нота отзывалась эхом того самого вальса. Каждая струна под пальцами напоминала о принце — о его тёплых, уверенных ладонях, о спокойном голосе, о взгляде, каким смотрят на сокровище, а не на уличного скрипача. Он думал о нём без остановки. О холодных глазах, вдруг потеплевших, стоило Джисону улыбнуться. О сильных руках, державших его так бережно, будто он был хрустальным. О шёпоте «ты — всё», звучавшем в голове снова и снова — красивее любой мелодии, какую доводилось слышать. — Дурак, — сказал он себе, шмыгая носом. — Он принц. А я — просто уличный музыкант. Что я могу ему предложить — холодную комнату да чёрствый хлеб? У него дворцы. У него сотни девушек, готовых на всё. Он забудет меня через неделю. Может, уже забыл. Даже не знает, где я живу. Даже не спросил. Но что-то внутри кричало обратное: «Нет! Ты видел его глаза — там не было лжи! Он искал тебя взглядом до последней секунды! Он держал твою руку так, будто боялся потерять!» Джисон закрыл лицо ладонями и разрыдался — от отчаяния, от любви, показавшейся ему огромной и совершенно недостижимой. Плакал так громко, что не услышал шагов на лестнице. Не услышал скрипа двери. Не услышал, как кто-то вошёл в его тесную каморку. А потом в дверь постучали. Джисон вздрогнул, вытер слёзы рукавом, наспех пригладил растрёпанные волосы и открыл дверь. На пороге стоял Минхо. Промокший до нитки, в грязном плаще, с растрёпанными волосами и тёмными кругами под глазами от бессонных ночей. Он выглядел измождённым, безумным, потерявшим себя окончательно, — но глаза его, те самые, что Джисон запомнил на балу, горели огнём. Горели любовью. Горели надеждой, погасить которую не под силу ни одному дождю. — Ты… — прошептал Джисон, не веря собственным глазам. Показалось, что это сон, мираж, вызванный отчаянием. — Я искал тебя, — выдохнул Минхо. — Три дня. Три проклятых дня. Ты не представляешь, скольких людей я расспросил, сколько улиц обошёл, сколько раз думал, что больше тебя не увижу. Я обыскал бы весь город. Всё королевство. Весь мир — лишь бы найти тебя. — Ваше Высочество, я… — Молчи, — сказал Минхо и шагнул внутрь, заполняя собой крошечное пространство каморки. Комната была тесной, промозглой, с заплаканными стёклами и продавленным матрасом в углу — ни стула, ничего, кроме скрипки, старого сундука да запаха сырости, запаха бедности и одиночества. И всё же там был запах Джисона — и это единственное, что имело значение. Минхо схватил его за плечи, притянул к себе так крепко, точно боялся, что тот растворится в воздухе, как утренний туман, стоит только разжать руки. — Ты сбежал, — сказал он, глядя в самую глубину его глаз, и в голосе смешались боль, злость и любовь. — Оставил мне только этот шарф. Хотел, чтобы я тебя забыл? Чтобы решил, будто ты мне приснился? Хотел, чтобы я страдал? — Да, — прошептал Джисон, и голос его сорвался в плач. Слёзы снова потекли по щекам, стекавшими с волос Минхо. — Потому что не хочу быть твоей ошибкой. Ты принц. Ты заслуживаешь того, кто не станет стесняться собственных лохмотьев. Того, кто способен дать тебе всё, что тебе положено по праву. — Того? — перебил Минхо, и пальцы крепче сжали его плечи. — Того, кто будет смотреть на меня как на трон, а не как на человека? Кого-то, кто станет улыбаться фальшиво и повторять «да, Ваше Высочество», пока я схожу с ума от одиночества? Того, кто станет ждать моей смерти, чтобы занять моё место? Я устал от этого, Джисон. Устал быть куклой на витрине. Я хочу тебя — твой смех, твой свет, твою музыку, твои нелепые шаги на моих ногах, твою честность без прикрас, твой запах хлеба и простого мыла. — Минхо… — голос Джисона надломился, превращаясь в стон. Впервые он назвал его просто по имени — без титулов, без «Высочество». Как равного. — Я люблю тебя, — сказал принц, и каждое слово прозвучало разом приговором и освобождением. — Люблю твою улыбку. Твой смех. Твою нелепую честность. То, как ты наступаешь мне на ноги. То, как смущаешься. То, как говоришь «я никто», хотя мне хочется крикнуть на весь мир, что ты — моё всё. И если сейчас ты скажешь, что я ошибся, что должен уйти, — я уйду. Только посмотри мне в глаза и скажи, что не чувствуешь того же. Скажи, что я тебе безразличен, — и я исчезну. Но сердце моё останется здесь. Навсегда. Джисон смотрел на него, и в груди разрывалось сердце, а слёзы текли нескончаемым потоком. Он чувствовал, как дрожат руки Минхо на его плечах, как дрожит от холода и усталости он сам. Чувствовал, как любовь переполняет его, разрывая изнутри все барьеры, все страхи, все сомнения. — Я тоже, — сказал он наконец, и в глазах вспыхнула решимость. — Тоже люблю тебя. С той самой секунды, как ты посмотрел на меня в зале — будто я не мусор, а нечто ценное. Не хочу быть твоей ошибкой. Хочу быть твоим. Всегда. Твоим приютом. Твоим домом. Твоим смыслом. Минхо не выдержал. Притянул его к себе, и губы их встретились в поцелуе, жарче тысячи солнц. В этом поцелуе была вся их боль, все страхи, всё долгое ожидание. Поцелуй стирал границы, рушил стены, соединял две души, предназначенные друг другу с начала времён. Минхо чувствовал, как слёзы Джисона смешиваются с его собственными, как дрожат чужие губы, как в поцелуй срывается что-то невнятное — и до боли родное. Когда они наконец отстранились, чтобы вдохнуть, Джисон уткнулся носом в шею Минхо, вдыхая запах дождя и холода, смешанный с чем-то неповторимо его. — Ты правда искал меня три дня? — прошептал он, всё ещё не веря в происходящее. — Правда, — ответил Минхо, целуя его в макушку. — В грязи? Под дождём? — Правда. — Ты сумасшедший, — сказал Джисон, смеясь сквозь слёзы, и этот смех показался принцу самой прекрасной музыкой на свете. — Да, — улыбнулся Минхо, чувствуя, как сердце наконец нашло себе дом. — Сумасшедший от тебя. Он обнял его крепче, прижимая к себе так, будто хотел слить их души воедино навсегда. В этой тесной, убогой каморке под самой крышей, под шум дождя, две одинокие души наконец нашли друг друга — вопреки происхождению, вопреки титулам, вопреки всему, что должно было их разлучить. И это было главное. Это была их правда — и она оказалась красивее любой сказки.