Ступая в лесную глубь

Он сбежал — без раздумий, никому ничего не сказав. Не взял ни мешка, ни воды, ни провизии — вообще ничего. Медлить было нельзя. Сбежал, прекрасно понимая, насколько это безрассудно и смертельно опасно. Насколько ничтожны его шансы. Но не попытаться не мог — лучше погибнуть в лесу от лап хищника, чем покорно лечь на алтарь, прикрытый благочестивыми речами. Он сбежал на рассвете, сразу же после того, как в его келью явился Хуайцзуй. Наставник остановился тогда у двери и торжественно произнёс: — Теперь ты достаточно зрел, чтобы продолжить нашу святую миссию. Глава Хуа желает видеть тебя вечером у себя. Возрадуйся, ибо тебе выпала великая честь провести с ним церемонию. «Церемония» — за красивым возвышенным словом скрывалось ничто иное, как проведение течки с кем-то из совета старших. Случка, освященная молитвами. Ваньнин физически ощутил, как к горлу подкатывает липкий ком отвращения. «Вы должны по-настоящему ценить ваш дар, данный небесами, — любил повторять наставник Хуайцзуй, возводя глаза к потолку. — Использовать его с радостью и гордостью во имя человечества». Человеческий род вымирал. Оборотни давно превысили численность людей — и это неудивительно, ведь за раз у них рождалось от четырёх до шести волчат. Людей же оставались крохи. «Вам может показаться, что оборотни неотличимы от нас, — говорил наставник, перебирая чётки. — Но это обман. Нет тварей опаснее. В волчьем обличии их разум гаснет, остаётся только жажда крови. Вас разорвут на куски в одно мгновение, как бы дороги вы им ни были в человеческой форме. Без капли жалости. Они не щадят никого». Оборотней истребляли. Выслеживали в лесных чащах с факелами и дубьём, выискивали среди жителей общин, а затем волокли на костры. Ваньнин видел это собственными глазами. Молодую девчонку — обычную, смешливую, они ещё совсем недавно болтали у лавки со сладостями, — приковали к столбу на стоге соломы. Её сожгли заживо. Она кричала так, что у него до сих пор стоял этот крик в ушах. Кожа пузырилась, плавилась, а толпа стояла и смотрела, вознося молитву. «Природа оборотней противоестественна, — повторял наставник с непоколебимой уверенностью. — Течки и гоны у них проходят исключительно в зверином виде. Нет ничего греховнее и отвратительнее, чем человеку вступить в порочную связь с оборотнем. Это скверна, которую не отмыть». «А принуждать людей — не отвратительно? — каждый раз задумывался Ваньнин. Но никогда не говорил этого вслух — так можно было навести на себя ненужные подозрения.  Людей-омег оставались единицы — на пересчёт, можно сказать. В основном люди рождались бесплодными бетами. Вот совет общин и постановил: каждая омега в период эструса обязана проходить «священную церемонию» с альфой высокого происхождения. О благородстве крови пеклись особо.  Наставникам-бетам же вменялось готовить юных омег к жертве морально. Конечно, слово «жертва» не произносилось вслух. Боже упаси. Всё это преподносилось как великая честь — обязанность для процветания общин. Ваньнину совсем не улыбалась такая перспектива. Становиться живым сосудом, плодоносящим телом, чьё нутро будет использоваться ради «высшей цели» — на такое он согласен не был.  А ведь он помнил и другие времена. Всего каких-то несколько лет назад никто и вообразить себе такого не мог. Были оборотни — да и жили себе в лесу. Всего-то и требовалось не совать нос в чащу. Наставника Хуайцзуя он знал с детства. Ещё когда Ваньнин был совсем маленьким, тот сидел у его постели, поправлял одеяло и шептал сказки о злых волках. Помнится, однажды он даже пел ему колыбельную: Баю-баюшки-баю,  Не ложися на краю.  Придёт серенький волчок  И ухватит за бочок.  Унесёт тебя в лесок  Под ракитовый кусток... Ваньнин, притворившись тогда спящим, невольно замер. Хуайцзуй же тяжело опустился в кресло, разворачивая свиток.  — А потом? — еле слышно спросил Ваньнин, нарушая воцарившуюся тишину. Наставник аж дёрнулся от неожиданности. — Ты почему не спишь? — глухо бросил он, сузив глаза. — Не могу. Интересно, что будет дальше. — Что-что — ничего хорошего! — отрезал Хуайцзуй. — Нет продолжения у песенки, понятно? Сожрёт тебя волк. Так что не вздумай ходить в лес, Ванюша. После этого Ваньнин расплакался. Наставник порой совершенно не умел утешать детей. Вернее, не считал нужным — жизнь жестока, и лучше усвоить её уроки как можно раньше. Тогда всё это было лишь страшными сказками. В общине всегда было безопасно, и существование оборотней казалось Ваньнину чем-то далёким, чуть ли не вымышленным. Но в последние годы сказки стали жуткой былью. После того, как общину возглавил Хуа Биньань, начались массовые истребления оборотней. Озлобившись, они перестали прятаться в лесах и начали сами нападать на общины. Когда утробным гулом звенел колокол, нужно было бежать, не раздумывая — забиваться в подземное укрытие, зажимать уши ладонями и молиться. Колокол был знаком нападения. Ваньнин видел последствия этих набегов: разодранные тела на утоптанной земле, оторванные конечности, кровь, смешавшуюся с грязью — не только самих прихожан, но и убитых ими волков. В такие моменты страх ледяной волной накрывал с головой. Но сильнее страха была ненависть к Хуа Биньаню. Из-за него всё это и началось — из-за его безумной, фанатичной жажды истребления другого вида. Ни единой чертой Ваньнина тот не привлекал: тощий, хрупкий, с вечно поджатыми тонкими губами и въедливым запахом горьких лекарственных трав. Ваньнин терпеть не мог этот запах. Больше похож на омегу, даром что альфа.  И этот альфа уже вечером будет ждать его. Потому что решил, что пришло время — хотя сам Ваньнин рассчитывал ещё хотя бы на год-полтора. Течки у Ваньнина были давно. Каждый раз он запирался в келье на несколько дней, спрятавшись от мира, а наставник Хуайцзуй приносил особые травы, подавляющие невыносимую боль. Но легче становилось лишь телу — внутри же всё продолжало полыхать огнём. Он лежал в постели, пылающий от возбуждения, разгорячённый, стыдливо мечтая об Учителе — его очаровательных ямочках, красивых тёмных глазах с сиреневым отливом, тёплой улыбке. Учитель пах сладко, густым мёдом и лесными ягодами. Раздвигая ноги шире и робко лаская себя пальцами, Ваньнин представлял на их месте его широкие, загрубевшие ладони. Он не мог не задаваться вопросом, каково было бы ощутить на себе крепкое мускулистое тело этого альфы, смуглое от знойного летнего солнца. Утыкаясь лицом в подушку, он долго вспоминал его низкий голос с хрипотцой, ласково и нежно зовущий его котёнком, и потом ещё долго молился, чтобы никто никогда об этом не узнал.  Потому что Мо Жань был молодым кочевником, без рода и статуса, лишь временно преподававшим в их маленькой общинной школе. Ваньнину никогда бы не светило провести с ним «церемонию». Его могли бы наказать за одну такую крамольную мысль. Что касается целебных трав, то сейчас не было ни единого шанса их раздобыть. Хуайцзуй приносил их строго перед циклом, и запасы были только у доверенных наставников. А в этот раз никто ему ничего не принесёт — зачем они нужны омеге, которого и так ожидает период «величайшего наслаждения»? Поэтому нужно было бежать без них. Бежать одному — налегке и без плана. Потому что не у кого было просить помощи. Единственным, кому он мог бы довериться, был Учитель. Но, как назло, Мо Жань отправился на пик Сышэн, пообещав вернуться лишь через несколько дней.  Как он мог уехать?! Как он мог оставить его именно сейчас, когда был так нужен?  Учитель рассказывал, что на пике Сышэн всё иначе. Радикальная гниль Хуа Биньаня туда ещё не добралась. Там можно было бы укрыться. Поэтому Ваньнину кровь из носа нужно было успеть туда до вечера.  Единственная загвоздка заключалась в том, что он ни разу в жизни не покидал общины. Где этот пик? Сколько туда идти? Учитель говорил, что это где-то на севере — это было всё, что Ваньнин знал. Брать мешок с водой и съестным было нельзя: любой, заметивший его с припасами, тут же поднял бы тревогу. Оставалось выбрать лишь самые удобные ботинки и лёгкое белое ханьфу — светлая ткань, в которой будет не так жарко.  Не привлекая взглядов, он дошёл до дальней стены — до маленькой дыры в заборе. Она была как раз такого размера, чтобы протиснулась голова. А за ней была свобода — манящая, опасная, пахнущая хвойной смолой и неизвестностью. Ваньнин юркнул в проём, и, оказавшись по ту сторону стены, со всех ног бросился в лес. Спотыкаясь о корни, хватая ртом сырой воздух, он бежал, не оглядываясь. На дороги выходить было нельзя — там его быстро заметят. Нужно было успеть оторваться от погони, если — когда — его бросятся искать. Он бежал, пока хватало дыхания, пока сердце не начало колотиться где-то в горле, а перед глазами не поплыли тёмные круги. Только тогда Ваньнин замедлил шаг, переходя на ходьбу с ломаным ритмом. Останавливаться совсем было нельзя — страх нагонял, липкий и удушливый, как смола на сосновой коре. Время от времени он останавливался у древесных стволов, переводя дух. Прижимался щекой к шершавой коре и в эти короткие минуты передышки вспоминал уроки Учителя. Тот говорил, что с северной стороны растёт больше мха. Ваньнин всматривался, обходил дерево за деревом, но вот незадача: тёмно-зелёный мох облеплял стволы одинаково густо со всех сторон. Было жарко. На открытых прогалинах, куда пробивались столбы солнечного света, пекло нещадно — янтарная смола на соснах тягуче стекала по сухим стволам, сосновые иголки потрескивали и щёлкали на самом солнцепёке. Но в глубине леса, под плотным пологом крон, было хорошо — там царила сырая прохлада, пахшая грибами и прелой листвой. Но совсем уходить в тёмную глубь Ваньнин не решался. Жажда пришла быстрее, чем он ожидал. Во рту стало сухо, а вскоре и каждый вдох начал отдавать болью. К счастью, внизу, под обрывом, блестела река — слышно было, как вода тихонько журчала.  Ваньнин, не раздумывая, стал спускаться. Но ноги заскользили по глинистому склону, и он кубарем полетел вниз, тщетно цепляясь за пучки травы. Острый камень распорол рукав, рассекая бледную кожу на предплечье. Выступила алая полоска, а за ней тут же побежали тонкие струйки крови. Ваньнин, морщась от жжения, быстро лизнул царапину языком и, не долго думая, опустился на колени у самой кромки, опуская руку в ледяную речную воду. Боль на мгновение отступила, уносясь течением. А потом он просто зашёл в реку целиком. Одежда тут же намокла и плотно облепила тело, но эта прохлада была приятна, желанна. Он пил жадно, взахлёб, окунал голову в прозрачную воду, смачивая длинные тёмные пряди, и не мог остановиться. Позже, выбравшись на берег и кое-как отжав ткань, он посчитал разумным продолжить путь вдоль реки — так всегда можно было напиться, остудить разгорячённую кожу и не сбиться с пути. Лес звенел. Трещали цикады — их монотонный стрекот заполнял всё пространство, принося странное успокоение. Пели птицы, пересвистываясь в кронах, и Ваньнин наконец-то смог вдохнуть почти свободно. Всё-таки прежде ему никогда не доводилось бывать в настоящем лесу, и при других обстоятельствах он непременно бы задержался, прислушался. Но мешкать было нельзя. На поляне ему встретились пятнистые косули — они, вскинув головы, насторожились, на мгновение замерли, а потом сорвались с места и исчезли в подлеске. Ваньнин даже испугаться толком не успел, упрямо продолжая путь.  Сил не оставалось вовсе — ноги дрожали, в боку кололо, перед глазами всё расплывалось от усталости. Но упрямства Ваньнину было не занимать. Стиснув зубы, он продвигался вперёд, шаг за шагом. Ему повезло набрести на дикие яблони, и как нельзя кстати — желудок давно сводило от голода. Плоды были мелкими, кисло-сладкими, но казались удивительно вкусными. Наевшись, он прихватил несколько штук с собой — на случай, если потом ничего не найдётся. И всё же временами его не отпускало чувство чужого присутствия рядом. Будто кто-то наблюдал за ним — но, оборачиваясь, Ваньнин замечал лишь колышущиеся ветки и солнечные зайчики на папоротниках. Однако ощущение никуда не исчезало. С наступлением темноты тревога начала нарастать с новой, удушающей силой. Дневная жара ушла, растворившись в сумерках, и на смену пришла холодная сырость. Лесу не было конца. Деревья смыкались над головой чёрными сводами, и Ваньнину казалось, что он ходит по кругу, плутая в бесконечном лабиринте из стволов и папоротников, и никогда не доберётся к заветному пику Сышэн. А потом внизу живота начало нарастать тепло — тянущее, будто мышцы сводило от усталости. Но тепло быстро перерождалось в пульсирующий жар. Тело затряслось, как в лихорадке, зубы застучали, кожа горела. Период эструса начинался — так не вовремя, но так предсказуемо. Ваньнин закусил губу, сдерживая стон. Только не сейчас. Только не здесь. Когда стемнело окончательно, лес накрыло белёсым туманом. Влажный воздух стал осязаемым, оседая каплями на ресницах. Звуки изменились, далёкий треск веток казался зловещим. Деревья в тумане превратились в тёмные фигуры, каждый пень чудился притаившимся зверем, каждая кривая ветка — тянущейся к нему костлявой рукой. Тут-то и послышался первый вой — протяжный, низкий, разрезавший тишину. У Ваньнина кровь застыла в жилах. А за первым — второй, третий, уже ближе. Перекличка хищников, вышедших на охоту. Он припустил со всех ног. Ветки хлестали по телу, но он почти не чувствовал боли. Лёгкие горели, дыхание сбивалось, ритм сердца оглушительным барабаном стучал в ушах. Вой накатывал сзади, настигал. Ваньнин спотыкался, но каким-то чудом удерживался на ногах и продолжал бежать. Липкая паутина вдруг облепила лицо — он рванулся, сдирая её трясущимися пальцами, чувствуя, как невидимый паук скользит где-то по волосам. А потом нога зацепилась за толстый, узловатый корень, и он упал — тяжело, не в силах больше подняться. Мышцы скрутило такой нестерпимой, обжигающей болью, что он не мог ни пошевелиться, ни даже вдохнуть. Живот сводило судорогой, а между ног стало влажно и горячо — смазка потекла наружу, пропитывая тонкую ткань ханьфу. Эструс накрывал его безжалостно, лишая последних сил и воли. Трое волков выскользнули из тумана беззвучно. Принюхиваясь, они втягивали ночной воздух раздувающимися ноздрями. Должно быть, запах текущего омеги разносился на версту, привлекая их. Они рычали глухо, утробно — белые клыки жутко блестели в слабом лунном свете. Ваньнин впервые видел их такими — живыми, не убитыми после нападения на общину, не истерзанными копьями и факелами. С густой тёмной шерстью, мощными загривками, тяжёлыми лапами. Жёлтые глаза смотрели прямо на него, и в их глубине не было ни капли пощады. Должно было быть страшно до одури, до крика, но страх странным образом притуплялся плывущим, затуманенным сознанием. Может, оно и к лучшему — умереть в бреду, не отличая одну боль от другой? Где-то на периферии угасающего разума промелькнула мысль — как же жаль, что он так и не признался Учителю. Конечно, он ни за что бы не решился. Куда ему, невзрачному ученику, до такого человека, как Мо Жань — привлекательному, харизматичному, уверенному в себе. Что ему могло быть за дело до мальчишки, краснеющего от одного взгляда в свою сторону? Но если бы он всё же решился... может, Учитель помог бы ему сбежать раньше? Хотя бы из жалости, хотя бы просто потому, что не смог бы пройти мимо чужой беды. А теперь было поздно. Теперь… Неожиданно перед ним пронёсся вихрь. Огромный волк, на голову крупнее сородичей, чёрной молнией метнулся наперерез и встал между Ваньнином и стаей. Шерсть на загривке вздыбилась, мощные лапы упёрлись в землю, приминая мох. Он зарычал — низко, рокочуще, предупреждающе. Трое волков ответили ему яростным рыком. Оскалились, припали к земле, напрягая хвосты. Один из них осмелился приблизиться, сделав выпад. И тут же огромный волк прыгнул, обрушиваюсь на противника. Движение было молниеносным — челюсти сомкнулись на загривке, клыки впились глубоко, пробивая шкуру. Они перекувырнулись по земле, подминая кусты, взметая в воздух сухую хвою и комья мха. Остальные двое не остались в стороне. С воем и рычанием они накинулись на оборотня с боков — один вцепился в плечо, другой полоснул когтями по рёбрам. Шерсть полетела клочьями, но огромный волк будто не замечал боли. Он развернулся всем телом, стряхивая с себя одного, как пушинку. Ударил лапой второго, отбрасывая его в кусты, и снова сомкнул пасть на горле первого — рванул, и волк взвизгнул. Рычание перешло в скулёж. Один за другим трое волков, поджав хвосты, отступили в туман — побитые, окровавленные, признавшие поражение. Их жалобный вой теперь звучал вдалеке. А он остался. Тяжело дыша, огромный волк медленно повернулся к Ваньнину. Бока его ходили ходуном, но поступь была уверенной. Он приблизился. Ваньнин, всё ещё скрученный болью, сквозь пелену в глазах втянул воздух. И замер. Сердце пропустило удар. Этот запах. Горячо любимый, до боли знакомый — мёда и спелых ягод. Нет, этого не могло быть. У него уже начались бредни на почве эструса, он сходит с ума, галлюцинируя перед смертью. Но волк подошёл ближе, и запах стал только отчётливей, узнаваемый до дрожи. Волк склонил огромную голову и уткнулся мокрым, прохладным носом Ваньнину в шею. Внюхивался глубоко, с каким-то благоговейным трепетом. Горячее дыхание опалило кожу, волоски на затылке встали дыбом. — Учитель?.. — только и выдохнул Ваньнин, не веря себе. Это определённо был запах Мо Жаня. Но более мускусный, животный, с новыми, дикими примесями — влажной земли и ночного леса. От этого запаха внизу живота потянуло с новой силой, заставляя задышать чаще и глубже. А эти глаза... О, Ваньнин не спутал бы их ни с какими другими. Удивительный, неестественный сиреневый отлив светился в темноте, глубокий и завораживающий, как вечернее небо перед грозой. Он осторожно вытянул дрожащую руку. Пальцы коснулись густой шерсти на голове волка, погладили за ушами. И зверь — огромный, страшный, способный одним движением перекусить его пополам, — уткнулся носом в ладонь и лизнул её. Тёплый, шершавый язык прошёлся по мягкой нежной коже. Как? Как это мог быть Учитель? Если даже и допустить эту безумную, невозможную мысль — это значило бы, что Мо Жань был оборотнем. Тем самым, кого в общине без пощады сожгли бы на костре. Как же никто не заметил? Как он сам не заметил — он, столько времени проводивший с ним рядом, ловивший каждый его жест и взгляд? Стал бы оборотень добровольно жить в таком месте, зная, что одно неверное слово — и его привяжут к столбу на стоге соломы? Был бы он так же добр и терпелив к людям, зная, что те истребляют его род? А если сейчас Мо Жань стоял перед ним в волчьем обличии — значит, больше не мог сдерживать свою натуру. Не мог обратиться обратно. Значит, у него был гон. Ваньнин судорожно сглотнул. Разум, затуманенный жаром, отчаянно цеплялся за обрывки мыслей. Разумны ли оборотни во власти инстинктов? По словам наставника Хуайцзуя — нет. Зверь внутри них берёт верх, и от человека не остаётся ничего — ни жалости, ни памяти, ни привязанности. Только жажда. Но тогда... Тогда почему он всё ещё был жив? Почему Учитель стал защищать его от своих сородичей, рискуя собой? Но раздумывать об этом не оставалось сил — новый приступ боли скрутил живот, заставив Ваньнина изогнуться. Волк тут же заскулил, будто разделяя его боль, уткнулся холодным носом куда-то в пах, принюхиваясь. Ваньнин не успел ни отпрянуть, ни слова возразить, как вдруг ощутил сквозь ткань настойчивые прикосновения языка. И ахнул. Его тело было уже настолько разгорячённым, что было готово даже на такую ласку. Смазка тут же стала выделяться сильнее, пропитывая одежды, и оборотень принялся с усердием вылизывать молочные бёдра юноши, зарываясь мордой под ткань ханьфу. Ваньнин, поражённый яркостью ощущений, дрожащими руками потянулся к завязкам, торопливо освобождая себя от стесняющих одежд. Прохладный воздух коснулся пылающей кожи, остужая, но не принося облегчения.  В следующее мгновение его плоть опалило горячее дыхание. Волк, получив доступ к открытому участку кожи, провёл широким, шершавым языком по влажным распухшим складкам, жадно слизывая выступающие соки. Ваньнин приглушённо застонал, ещё шире разводя ноги, позволяя зверю удобнее разместиться между ними. Учитель ласкал старательно, не останавливаясь, размашисто проводя по клитору, и юноша невольно подавался навстречу, приподнимая бёдра, ощущая, как скопившаяся густая слюна вязко стекает между ягодиц.  Это было хорошо, но так недостаточно — вход пульсировал, сжимался, и Ваньнин готов был завыть от того, как отчаянно хотел быть наполненным. Оборотень ткнулся несколько раз своим влажным носом ему в лоно и под умоляющий стон Ваньнина просунул язык глубже, вылизывая подрагивающие стенки изнутри. Тяжело дыша, юноша откинул голову назад, прикрывая глаза от накрывающего удовольствия, и застонал уже громче, не сдерживая себя. Чувствуя, что находится на грани, Ваньнин задрожал, вот-вот готовый достичь своего пика блаженства. Он стремился к нему изо всех сил — так, что горячие слёзы начали скапливаться в уголках глаз, — но столь желанная разрядка всё никак не наступала, заставляя раз за разом отчаянно всхлипывать. Внезапно волк остановился, отстраняясь. Ваньнин, всё ещё пребывая в полубреду, выдал полный неудовлетворения стон и медленно приподнялся на локтях. Что произошло? Почему Учитель прекратил, когда Ваньнин был так близко? Глаза оборотня напротив светились странным голодным блеском, дыхание было частым, прерывистым. Крупный налившийся член обнажился, являя взгляду красную головку, и Ваньнин судорожно сглотнул. Острое желание мгновенно прострелило низ живота — жаркое, мучительное, — заставив изогнуться и глухо застонать.  Он помнил слова наставника, знал, что за такое непременно попадёт в ад. Но ему так сильно нужно было облегчение. — Учитель, пожалуйста… — сквозь боль простонал он, разводя колени шире. — Пожалуйста, возьми меня… Оборотня не требовалось упрашивать дважды — было видно, тот и сам сдерживался из последних сил. В одно мгновение он накрыл Ваньнина своим большим горячим телом, прижимая к земле, мягкая шерсть прошлась по обнажённой нежной коже. Он толкнулся несколько раз, пытаясь попасть в лоно, и Ваньнин, не в силах больше терпеть, обхватил скользкий, весь узловатый член своей небольшой ладонью и направил в себя.  Когда горячая, крупная головка погрузилась внутрь, Ваньнин чуть не заплакал от облегчения. Наконец-то он чувствовал долгожданную наполненность, так хорошо был растянут до предела.  Волк задвигался резко, мощными движениями, хрипло поскуливая. Смазки было так много, что она хлюпала при каждом толчке, облегчая проникновение и позволяя члену скользить глубже. Ваньнин блаженно застонал и, обхватив оборотня своими ногами, стал подаваться навстречу, зарываясь ладонями в густую шерсть. Мохнатая мошонка каждый раз колюче билась о ягодицы, но нутро сладко содрогалось, сжималось вокруг члена пульсирующим жаром. Мучительная боль, преследовавшая Ваньнина с самого начала эструса, наконец сменилась чистым наслаждением — теперь он в полной мере понимал, почему другие омеги с таким восторгом обсуждали церемонии, называя их благословенным периодом. Конечно, он много раз воображал себе их первый раз с Учителем — но и предположить не мог, что он будет… таким. Не сбавляя темпа, оборотень вбивался всё сильнее и сильнее, пока с протяжным воем не кончил в податливое тело, наполняя его своим горячим семенем. Член постепенно начал набухать, распирая живот, и Ваньнин громко застонал, невольно продолжая насаживаться на образовывающийся узел. Ему было мало, хотелось ещё и ещё, хотелось переступить эту грань удовольствия, что так сводила с ума. Перед глазами замерцали звёзды. Он вскрикнул, наконец достигая своей наивысшей точки блаженства, и слёзы тут же потекли по щекам. Да, так было хорошо — впервые за долгое время было по-настоящему хорошо. Пытаясь как-то совладать с ощущениями, Ваньнин крепче вцепился в тёмную шерсть, тихо всхлипывая. Всё тело мелко подрагивало, и волк принялся медленно вылизывать его шею, утешая. Голова была пуста. Думать сейчас совсем не хотелось — усталость накрыла тяжёлой волной, беря своё, веки налились тяжестью, и неудержимо клонило в сон. Он прикрыл глаза, чувствуя, как проваливается в приятное небытие. Он не мог точно сказать, в какой момент почувствовал вместо шерсти горячую гладкую кожу. Наверное, когда лёгкие прикосновения чьих-то губ стали нежно усыпать его шею. Он нахмурился, ещё не готовый просыпаться, но резко распахнул глаза, услышав это до боли знакомое: — А-Нин. Лицо, склонившееся над ним — с премилыми ямочками, с чудесными сиреневыми глазами, — было самым дорогим, самым любимым. Чмокнув Ваньнина в нос, Мо Жань одним быстрым движением перевернул их — так, что теперь сам оказался лежащим на земле. Дурман эструса на время отступил, поэтому осознание навалилось мгновенно, выбивая весь воздух из лёгких. Он сидел верхом на Учителе (совершенно голом!), его узел всё ещё крепко сцеплял их, не давая отстраниться (боже, он даже стал ещё больше!), и Ваньнин только что буквально сливался с ним в жарком экстазе (в волчьем обличии!), позабыв про стыд и мораль. Кажется, у него сейчас начнётся истерика. Что он натворил! Это было совершенно, совершенно недопустимо!.. — Учитель, я… Ваньнин не успел договорить — Мо Жань одним стремительным движением подался вперёд и впился в его губы. Сладко, глубоко, так, что все слова и мысли разом вылетели из головы, оставляя только звенящую пустоту и жар. Ваньнин тихо выдохнул, мгновенно обмякая. Горячие шершавые губы жадно накрывали его рот, язык уверенно скользил по полости, сплетаясь с языком Ваньнина, и пальцы сами собой вцепились в плечи Учителя.  Забывшись, он прижался к его телу сильнее, подаваясь всем корпусом вперёд, надавливая грудью на рёбра. Мо Жань чуть заметно поморщился и издал короткий сдавленный стон — не боли, скорее лёгкого дискомфорта. — Ох! — Ваньнин тут же отпрянул, испуганно распахнув глаза. В лунном свете на коже Учителя блестели кровавые полосы — глубокие царапины от когтей, пересекавшие рёбра. Ваньнин замер, вглядываясь, и аккуратно, едва касаясь, провёл пальцами вдоль раны. Дыхание перехватило — не от вида крови, а от того, как играли мышцы под горячей кожей при каждом вздохе. — Ничего страшного, — бросил Мо Жань, тепло улыбнувшись. — Заживёт как на собаке. Ваньнин неловко отвёл взгляд, и кровь тут же прилила к щекам. «Собаке», конечно! Вот же... Учитель даже в такую минуту не мог удержаться от своих шуточек. Мо Жань, будто не замечая его смущения, крепко обнял его, утыкаясь носом куда-то в шею. Горячее дыхание обожгло кожу. — Ты так пахнешь, — блаженно выдохнул он, проводя самым кончиком носа вдоль шейной жилки. — Учителю... нравится? — робко спросил Ваньнин, прикусив губу. Сердце заколотилось быстро-быстро.  — Это самый любимый запах Учителя, — прошептал тот, не поднимая головы, — с тех пор, как он встретил своего Котёнка. Тепло разлилось внутри, растекаясь до самых кончиков пальцев. Котёнок — он снова назвал его Котёнком! — Учитель не станет возвращать Ваньнина обратно в общину? — всё же решился спросить он шёпотом, боясь услышать ответ. Мо Жань оторвался от его шеи и поднял глаза — в глубине их мелькнуло что-то острое, отчего Ваньнину на миг стало не по себе. — И куда же А-Нин так отчаянно стремился весь день? — спросил он с показной беззаботностью, но в голосе звучала плохо скрытая тревога. Щёки Ваньнина вспыхнули. Он опустил взгляд, уставившись куда-то в траву. — На пик Сышэн. Я хотел найти Учителя. Мо Жань моргнул — на его лице проступила такая сложная гамма чувств, что Ваньнин совсем смутился. — До пика Сышэн, — медленно проговорил Мо Жань, — ехать на телеге без малого полторы недели. Как ты планировал добираться туда один? Ваньнин ахнул, прижав ладонь к губам. Полторы недели! Как же глупо! И как долго бы он ещё бродил по бесконечному лесу — куда-то в никуда? — Разве ты не говорил, что вернёшься через несколько дней? — спросил он обиженно, надув губы. — Я не думал, что это так далеко! Мо Жань тяжело вздохнул, но в глазах его плескалась всё та же нежность. — На самом деле я никуда не уезжал. Сказал так, чтобы никто не задавал лишних вопросов. Хотел переждать гон в лесу, подальше от людей. — Он помолчал, всматриваясь в лицо Ваньнина. — И к чему такая спешка, А-Нин? Неужели ты не мог дождаться меня в общине? Ваньнин прикусил губу — на этот раз сильно, до крови. Воспоминание о сегодняшнем утре неприятно резануло внутри. — Ваньнина сегодня ожидала первая церемония, — произнёс он неловко, запинаясь. — С Хуа Биньанем. А он очень хотел её избежать... Что ему ещё оставалось делать? Мо Жань стиснул зубы. Желваки заходили под кожей, глаза недобро блеснули. Видимо, мысль о том, что Ваньнин должен был достаться этому скользкому фанатику, пришлась ему ещё меньше, чем самому Ваньнину. Молчание затягивалось. Взяв себя в руки, Мо Жань всё же выдохнул: — Надо было спрятаться, А-Нин. Забиться в какой-нибудь укромный угол и сидеть тихо, а не бегать по лесу, сводя всех вокруг с ума своими феромонами, — он выдохнул, качнув головой. — Я шёл за тобой с самого утра. Следил, чтобы ты не сломал себе шею, не попал в лапы к стае и не заблудился насмерть. Ты хоть понимаешь, каких сил мне стоило сдерживаться? Если бы не подавляющие травы моей тёти, я бы сорвался ещё на рассвете. О чём ты только думал? Он притянул Ваньнина ближе, обнимая сильнее, зарываясь носом в его волосы. Ваньнин виновато поджал губы — но лишь на мгновение. В конце концов, он правильно сделал, что сбежал. И теперь, когда Учитель нашёл его, шансы выжить взлетели до небес. Он был уверен, что тот не оставит его. Никогда. — Я разорву глотку этому Хуа Биньаню, — прорычал Мо Жань глухо, куда-то в плечо Ваньнина. Тот ничего не ответил, но про себя желал того же. — Почему ты поселился в нашей общине? — задал Ваньнин вопрос, который давно вертелся на языке. — Разве это для тебя... не опасно? — Люблю жить опасно, — улыбнулся Мо Жань, и в его голосе снова зазвенела беззаботная нотка. — Кроме того — как бы иначе я тебя встретил? — Я серьёзно! — возмутился Ваньнин. — Я тоже, — весёлость схлынула, оставив лицо серьёзным. — На самом деле я давно хотел покинуть общину. Мне лишь требовалось разведать обстановку в других краях — понять, к чему готовиться пику Сышэн. Но как я мог уйти — без тебя? — Без меня? — эхом повторил Ваньнин. — Я люблю тебя, Ваньнин, — сказал Мо Жань серьёзно, глядя прямо в глаза.  Ваньнин замер, широко раскрыв глаза. Сердце внутри затрепыхалось пойманной птицей. А Мо Жань снова — нежно, бережно — обхватил его лицо ладонями и утянул в долгий, глубокий поцелуй. Ваньнин растаял, растворяясь в этом тепле. Губы Учителя спустились ниже — по подбородку, шее. Он задержался на нежной коже, проводя языком, пробуя на вкус, и Ваньнин тихо застонал, запрокидывая голову. Мо Жань двинулся дальше, к ключице, целуя трепетно и влажно. — Учитель не хочет поставить свою метку? — затаённо, почти не дыша, спросил Ваньнин. Мо Жань замер. Медленно поднял голову — взгляд был пристальным, испытующим. — А-Нин уверен? — спросил он низким, чуть охрипшим голосом. — Готов провести со мной остаток жизни? Навсегда? Ваньнин кивнул, глядя прямо в глаза. — Хочет этого больше всего на свете. Мо Жань медленно поцеловал его в лоб, в скулы — в одну, другую. А затем склонился над шеей, туда, где билась тонкая голубая жилка, и прижался губами. Ваньнин зажмурился. Острые клыки прокололи кожу — резкая, обжигающая вспышка боли пронзила тело. Но уже в следующее мгновение она схлынула, сменяясь волной чистой эйфории. Тепло разлилось от места укуса, и Ваньнин блаженно откинул голову, чувствуя, как мир расширяется — теперь он ощущал своего альфу, его нетерпение, его торжество, его всепоглощающую любовь. Теперь они были одним целым. Обессиленный, счастливый, Ваньнин улёгся на грудь Мо Жаня, чувствуя, как бьётся сердце — своё и его, в унисон. Веки отяжелели, сознание поплыло. — Теперь мы отправимся на пик Сышэн? — сонно пробормотал он. Мо Жань усмехнулся в его макушку, и Ваньнин почувствовал тепло улыбки. — Обязательно. Но дорога туда предстоит долгая, а у тебя ещё не закончился эструс. Я знаю одно место, где мы можем его провести. *** Следующие дни были лучшими в жизни Ваньнина. Когда узел спал, Мо Жань снова обратился в волка — Ваньнин устроился на его спине, обвивая руками мощную шею, зарываясь лицом в густой мех, и они понеслись сквозь бескрайний лес. Ветер свистел в ушах, деревья сливались в размытые полосы, и только тогда Ваньнин осознал, насколько же был медленным. На своих двоих он ни за что бы отсюда не выбрался — разве что чудом. А так они довольно быстро добрались до укромной поляны, спрятанной в самой глуши, где среди зарослей дикого шиповника и высоких папоротников притаилась заброшенная избушка. Деревянные стены её посерели от времени, крыльцо покосилось, а на крыше пророс мох, но внутри было сухо и уютно. Что случилось с прежними хозяевами, нетрудно было предположить — наверняка погибли от рук людей Хуа Биньаня. Но Ваньнину очень, очень хотелось верить, что хозяева просто переехали в более безопасное место. В погребе им удалось найти нетронутые мышами рис и зерно. Мо Жань развёл в печи огонь и сварил вкуснейшую рисовую кашу — ароматную, приправленную какими-то найдеными лесными травами. После целого дня, перебитого лишь дикими яблоками, Ваньнин с жадностью набросился на угощение — казалось, ничего вкуснее он в жизни не пробовал. Мо Жань только посмеивался, глядя на него. А потом они улеглись в обнимку на охапке душистого сена. Ваньнин, утомлённый до предела, устроился на груди Мо Жаня, втягивая его запах — такой родной, такой успокаивающий, — и провалился в глубокий сон. Наутро снова поднялся жар. Эструс накатил новой горячей волной, и Мо Жань, уже контролируя свой человеческий облик, с готовностью и со всей ответственностью принялся его снимать, раз за разом вознося Ваньнина на вершину наслаждения — и пальцами, и языком, и членом. Он оказался ужасно бесстыдным: не то чтобы Ваньнин этого не знал, но не думал, что настолько. Грязные словечки, которыми Учитель перемежал свои нежности, заставляли Ваньнина краснеть до кончиков ушей и зарываться лицом в сено.  «Котёнок, в тебе так туго». «Ты так хорошо засасываешь своего Учителя». «Твоя киска такая сочная, так и создана для меня». Ненароком Ваньнин подумал, что всё же было лучше, когда Мо Жань молчал. Ох! А тот на его реакцию только смеялся и целовал в пылающие щёки. А когда жар спадал, они выбирались наружу — в лес, который при неторопливом созерцании оказался удивительно прекрасным. Звонкое пение птиц переливалось в кронах, шуршали в подлеске какие-то мелкие зверьки, а по стволам деревьев, цокая коготками, прыгали белки — рыжие, пушистые, с задорными чёрными глазками. Рядом с избушкой обнаружилось небольшое озеро — тёмное, но с прозрачной водой, с утками и белыми кувшинками. Мо Жань, разбежавшись, со смехом плюхнулся в воду, подняв тучу брызг и распугав уток, с возмущённым кряканьем бросившихся врассыпную.  Ваньнин улыбался. Он никогда не плавал и потому зашёл лишь по колено, опасливо ёжась. Но Мо Жань — кто бы сомневался — утянул его за собой на глубину, аккуратно поддерживая под спину и живот, показывая, как надо водить руками, чтобы держаться на воде. Его ладони были такими тёплыми и уверенными, что страх постепенно отступал, уступая место желанию пробовать всё новое и неизведанное. И Ваньнин, захлёбываясь смехом и водой, впервые в жизни поплыл. А потом они лежали на лугу, на мягкой, сочной траве, греясь под жарким солнцем. Разноцветные бабочки порхали вокруг, и одна, особенно наглая, уселась Ваньнину прямо на нос. Он скосил глаза, боясь пошевелиться, а Мо Жань, приподнявшись на локте, смотрел на него с такой нежностью, что сердце замирало. И не было ничего лучше, чем поцелуи под этим солнцем — медленные, глубокие, со вкусом лесных ягод и лета. Так и пролетели три дня, слившись в один чудесный миг счастья, беззаботности и любви.  Но настало время отправляться на пик Сышэн. Мо Жань, обратившись волком, снова понёсся сквозь чащу — с ветром в лицо и свистом в ушах. Мир вокруг них превратился в один нескончаемый поток зелени и света. Они делали остановки, ночевали, прячась в корнях огромных многовековых деревьев, укрываясь от ветра и чужих глаз. То, что они добрались, стало понятно, когда перед ними внезапно вырос он — пик Сышэн. Высокий крутой подъём с бесконечным количеством ступеней, вырубленных прямо в скале и уносящихся куда-то в самое небо. Но Мо Жань довольно ловко взобрался наверх. Уже оттуда, глядя вниз, Ваньнин подумал, что, даже если люди Хуа Биньаня доберутся сюда, подняться следом им будет невероятно сложно — незамеченными они точно не проберутся. Мо Жань рассказывал, что на пике Сышэн люди и оборотни жили едино и в согласии. Вот бы везде так было! Однако, вступая на чужую территорию, Ваньнин всё же ощущал лёгкое волнение. Как к нему отнесутся? Примут ли? А если он не понравится родственникам Мо Жаня? Вдруг его семья сочтёт Ваньнина недостойным? Опасения оказались напрасными — хотя поначалу всё складывалось не слишком обнадёживающе. Первым, кого они встретили, был взъерошенный молодой человек с таким выражением лица, будто он только что проглотил что-то кислое. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Мо Жаня с откровенным пренебрежением. — Вернулся, посмотрите на него! — фыркнул он. — Шатался где-то весь год, и как тебя ещё на костре не сожгли, псина? Мо Жань, ничуть не смутившись, расплылся в обезоруживающей улыбке. — Твоими молитвами, Мэн-Мэн, — отозвался он и, приобняв Ваньнина за плечи, гордо добавил: — Посмотри, какую я нашёл себе невесту. Парень бросил цепкий взгляд на Ваньнина, скользнув глазами по его ханьфу — должно быть, узнал покрой, характерный для их общины. Губы его скривились ещё сильнее. — Человека из Нижнего мира, которые боятся оборотней как на духу? — хмыкнул он. — Ну-ну. Я всегда знал, что ты бесстыжий. Зато глава Сюэ и его жена — дядя и тётя Мо Жаня, — встретили их с распростёртыми объятиями. Они были безумно рады и возвращению племянника, и знакомству с Ваньнином, и, что удивительно, ничуть не удивились их видовым различиям. Глава Сюэ и сам был оборотнем, а тётя Ван — человеком, и это никому здесь не казалось чем-то необычным. Они жили вместе много лет, душа в душу, и Ваньнин, глядя на них, с замиранием сердца подумал, что у них с Мо Жанем тоже так будет. Их сын, Сюэ Мэн, как выяснилось, обращался вовсе не в волка. Он превращался в большую нахохлившуюся птицу, с виду напоминавшую не то петуха, не то павлина — с переливающимся, сине-зелёным оперением и длинным хвостом. Ваньнин, увидев это впервые, замер с открытым ртом — он даже не знал, что такие оборотни существуют. — В семье не без урода, — хмыкнул Мо Жань, когда Ваньнин шёпотом спросил, как же так вышло. — Отец Мэн-Мэна — Цзян Си из клана Пернатых. Тётя уже была беременна, когда пришла на пик. Но дядя принял её ребёнка, как своего. Впрочем, было видно, что Сюэ Мэна здесь любят всей душой — а его родители, возможно, даже чересчур разбаловали. Или это гены такие? Ваньнин не мог сказать наверняка, но колючий характер юноши теперь виделся ему в совсем ином свете. Глава Сюэ, недолго думая, собрал большой пир, куда созвали весь пик, и тут же предложил сыграть свадьбу. Ваньнин даже растерялся от такого напора — всё произошло так быстро, так ярко, что он не успел и глазом моргнуть, как его уже обряжали в длинное алое ханьфу, расшитое золотыми нитями, с тяжёлыми рукавами, струящимися до самой земли. Тётя Ван и другие женщины пика колдовали над его причёской, вплетая в волосы шпильки с подвесками и крошечными цветами, и наперебой уверяли, что он — самая прекрасная невеста, которую только видели в Сышэн. Ваньнин краснел, отнекивался, но в груди разливалось тёплое счастье. Мо Жаню отвели целый павильон на территории пика — немного отдалённый от главной площади, уединённый и тихий. Чудесный домик, окружённый крабовыми яблонями, и рядом — пруд, полный алых лотосов, чьи лепестки переливались в закатных лучах. Ваньнин влюбился в это место с первого взгляда. У них с Мо Жанем будет свой собственный дом — разве это не прекрасно? Перед самой свадьбой тётя Ван мягко отвела Ваньнина в сторону, подальше от чужих ушей, и, заглянув ему в глаза с материнской заботой, аккуратно спросила, не нужны ли ему противозачаточные травы. Ваньнин вспыхнул до корней волос, замерев на мгновение, но потом покачал головой — робко, но твёрдо. Его дети будут от Мо Жаня, и он ни за что от них не откажется. Правда, он не ожидал, что детей появится столько. Подумать только — четыре сыночка и лапочка дочка! Все родились волчатами — крошечными, слепыми, с мягкой тёмной шёрсткой, — и лишь к году начали обращаться в человеческую форму. Вот тогда-то и началась настоящая, весёлая, неугомонная жизнь — со смехом, плачем, воплями и бесконечной беготнёй. Казалось, они обладали неиссякаемым запасом энергии, и их отцу это, безусловно, льстило. Хорошо, что дядя Сюэ и тётя Ван всегда были рядом, чтобы помочь управиться с этой оравой. Но Ваньнин, качая по ночам то одного, то другого малыша, зарёкся впредь трижды подумать, прежде чем снова забеременеть. Если только Мо Жань ну прямо очень сильно не захочет ещё детей. А по взгляду Мо Жаня было понятно — хочет. Ещё как хочет. Он с упоением с ними играл, катал на спине и каждому дарил одинаковое количество любви и ласки. Но, конечно, малышка Мо Наньли всё равно была его любимицей. Может быть, потому, что она унаследовала золотистые глаза и те же черты, что у Ваньнина? С колыбельными, правда, вышла небольшая загвоздка. Стоило Ваньнину начать укачивать малышей, как с губ сама собой сорвалась старая мелодия — другой колыбельной он попросту не помнил: «Баю-баюшки-баю,  Не ложися на краю.  Придёт серенький волчок  И ухватит за бочок...» Мо Жань, подкравшись сзади, как всегда, незаметно, обнял его, прижался грудью к спине и фыркнул куда-то в шею, щекоча дыханием: — Серьёзно, золотце? Ваньнин замер, осознав, что именно он пел, и покраснел до самых кончиков ушей. Больше он никогда ничего подобного не напевал. Но Мо Жань ещё долго над ним потешался, время от времени вспоминая этот случай и хохоча так, что дети начинали смеяться за компанию, не понимая, в чём дело. Что касается наставника Хуайцзуя — Ваньнин никогда его больше не видел. Слышал краем уха от Мо Жаня, что тот всё ещё жил в общине и, кажется, искренне считал, что Ваньнина съели волки. Община теперь стала другой — без «церемоний», более терпимой к оборотням, — после того как Хуа Биньань скончался на очередной охоте. Поговаривали, что один волк, особенно крупный, всё-таки перегрыз ему глотку. Мо Жань, рассказывая эту историю детям как страшилку о вожаке одной разбойничьей шайки, всегда гордо подчёркивал эту деталь, ибо ненависть наказуема, и судьба всегда покарает за злодеяния. — И бывают же такие злыдни! — наперебой возмущались сыновья, сверкая глазами. Ваньнин же снисходительно улыбался, но в глубине души чувствовал, как от сердца отлегло. Отныне его семье ничего не угрожало. Теперь они могли без страха выходить за пределы пика Сышэн. Ваньнин любил сидеть на спине своего мужа, зарываясь руками в мягкий мех, когда в лицо бил ветер, а глаза слепило солнце. Любил мчаться со всей скоростью, рассекая пространство, чувствуя под собой мощные перекаты мышц. Дети тоже неслись рядом, обгоняя друг друга с радостным воем и смехом. Этот лес снова был свободным, чудесным и безопасным местом. Их местом.