Восковая фигура

— Отойди от него, идиот, ты портишь геометрию лица! —голос Федерико Феллини ворвался в гримёрную, как выстрел. Он даже не взглянул на визажиста, взгляд его был прикован к Дональду, который неподвижно сидел в кресле. Сазерленд не дрогнул. Он оставался неподвижен, пока режиссёр приближался, распространяя запах эспрессо и дорогого табака. Феллини протянул руку и мясистой ладонью схватил Дональда за подбородок, запрокидывая ему голову, чтобы осмотреть накладной нос. Фальшивый хрящ слегка съехал набок, и Дональд теперь напоминал искажённую карикатуру на аристократа. Для Феллини он уже не был человеком: лишь куском глины, спермо-наполненной восковой фигурой с глазами онаниста. — Ты слишком красив, Дональд. Даже с этим лицом ты выглядишь как картинка, — пробормотал Феллини, его итальянский акцент был густым и скрежещущим. Резким движением руки он оттолкнул визажиста к двери. — Вон. Все вон. Сейчас же! Комната опустела за секунды. Осталось только гудение ламп и тяжёлая тишина студии. Дональд почувствовал привычный трепет покорности, пробежавший по позвоночнику, его высокая, угловатая фигура ещё глубже осела в кресле. Ему нравилось, как Феллини стирал его человеческий образ, превращая тело в обычный реквизит для грандиозного замысла гения кинематографа. Феллини отступил на шаг и принялся кружить вокруг Дональда, словно хищник, оценивающий раненое животное. — Мы должны отрепетировать сцену. Страсть, голод, отчаяние человека, который владеет всем, кроме единственной желанной вещи. — Он остановился за спиной актёра, наклонился так близко, что Дональд ощутил тепло дыхания на бритой коже затылка. — Ты трахнешь меня, Дональд. Прямо здесь, на этом столе. Я хочу увидеть механику твоей похоти, прежде чем мы начнём тратить плёнку и снимать эту сцену. Дыхание Дональда прервалось. Его глубокий, мелодичный голос едва слышно прошептал: — Федерико, ты тиран… В словах не было настоящего протеста. Он встал. Почти двухметровая фигура нависла над режиссёром, отбрасывая длинную искажённую тень на стены гримёрной. Феллини не отступил. Напротив, он оскалился, и в тёмных глазах вспыхнул садистский голод. Резким, размашистым движением руки он смёл всё со столика: кисточки, пуховки и открытые баночки с гримом с грохотом посыпались на пол, стекло и пластик разлетелись в хаотичном звоне. — Хватит скромности! Покажи мне настоящего Казанову! — заревел Феллини. Его голос отразился от стен. Он откинулся спиной на край туалетного столика, тяжело дыша, и впился взглядом в Дональда с такой силой, что это ощущалось почти физически. — Не стой тут как испуганный телёнок. Схвати меня, возьми меня и покажи страсть человека, которому нельзя отказать! Актёр шагнул вперёд, медленно и осознанно. Длинными бледными пальцами он обхватил Феллини за талию и одним движением посадил режиссёра на стол. Издав низкий гортанный звук, Дональд прижался бёдрами к Феллини и начал ритмично двигаться. Он имитировал проникновение, тёрся об ткань брюк режиссёра, но сохранял целомудренный, мучительный сантиметр между ними. Это была геометрия секса — пустая механическая имитация, служившая видению режиссёра, но оставлявшая тело голодным. Лицо Феллини исказилось гримасой отвращения. Он толкнул Дональда в грудь, голос его стал хриплым: — Прекрати этот жалкий танец! Мне не нужна репетиция репетиции. Я хочу запах пота, звук секса, уродливую начинку! — Он схватил Дональда за затылок и притянул к себе, пока их лица не оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. — Ты играешь великого любовника, а ведёшь себя как девственница в церкви. Посмотри на себя, твоё тело кричит, требует разрядки, а твой разум всё ещё играет в игры. Взгляд режиссёра опустился и заметил очевидную, напряжённую выпуклость, натянувшую ткань брюк Дональда. Сазерленд судорожно выдохнул. Внезапное, болезненное давление ладони Феллини на его член стало последней каплей. Накопившееся за недели раздражение от тирании режиссёра, подавление собственных желаний и удушающая тяжесть требований столкнулись в одну внезапную, яростную вспышку агрессии. Дональд не просто двинулся, он ринулся. Большие ладони сжали воротник Феллини, ткань жалобно заскрипела. С гортанным звуком он впился ртом в губы режиссёра. Язык грубо проник между зубами Феллини, ощущая вкус горького кофе и никотина, захватывая пространство с отчаянной, голодной силой, граничащей с насилием. Феллини не сопротивлялся. Вместо этого в груди его низко и торжествующе зарокотал смешок. — Да, — прошипел он в губы Дональда, и голос его сочился садистским одобрением. — Наконец-то зверь проснулся. Ты великолепное, жалкое создание, Дональд. Едкая фраза подействовала как катализатор. Сазерленд оторвался от него и одним быстрым, лихорадочным движением рванул свои брюки. Толстый член тяжело шлёпнулся о живот. Глаза, обычно пустые и отстранённые, теперь были сосредоточенными и хищными. — Повернись, — приказал Дональд. Глубокий мелодичный голос опустился на октаву ниже, превратившись в повелительное рычание. — Повернись и обопрись о стол. Феллини с ухмылкой повиновался, уперев мясистые предплечья в зеркало. Взгляд Дональда метнулся на пол: там уцелела большая банка вазелина, лежавшая на боку с открытой крышкой. Он схватил её, длинные пальцы глубоко погрузились в прохладную прозрачную смазку. Нежности не было. С грубой, эффективной напористостью, рождённой жизнью без границ в хиппи-годы, он обильно смазал себя, затем просунул руку между ягодиц Феллини и тяжёлыми скользящими движениями покрыл вход режиссёра. Он схватил Феллини за бёдра, бледная кожа резко контрастировала с более смуглым и тучным телом режиссёра. Одним мощным, сокрушительным толчком Дональд вошёл до конца. Феллини издал резкий гортанный всхлип, эхом отразившийся от зеркал, лоб его с глухим стуком ударился о стекло. Но удар не остановил его, наоборот, внезапная боль проникновения лишь подстегнула. Дональд начал двигаться ритмично и безжалостно, высокий корпус навис над более низким мужчиной, создавая гротескную, композитную геометрию, от которой любой кинематографист заплакал бы от восторга. Дыхание Феллини стало рваным и влажным. Он вцепился в края стола так, что костяшки побелели, а лицо в зеркале исказилось: маска боли и абсолютного экстаза. Ему нравилось. Нравилось чувствовать, как его собственное творение завоёвывает его, как «восковая фигура» превращается в живой, дышащий двигатель похоти. Каждый удар бёдер Дональда звучал как удар молотка судьи, приговаривающий их обоих к этой декадентской, приватной, безумной оргии. В разгар соития Дональд протянул руку и крепко обхватил член Феллини длинными пальцами. Он начал дрочить его в том же ритме и с той же жёсткостью, что и двигал бёдрами. Это было сплетение двух эго в один потный узел одержимости. В этот момент агрессия растворилась в глубоком, искажённом виде любви — признании, что оба они монстры из одного теста, одинаково одержимые уродливой и прекрасной правдой человеческого тела. Темп ускорился. Звуки их дыхания заполнили маленькую комнату. Движения Дональда стали лихорадочными, глубокий голос сорвался в гортанные стоны, когда желание достигло пика. Голова Феллини запрокинулась, тёмные глаза закатились к потолку, рот раскрылся в беззвучном экстатическом крике. Последний сокрушительный толчк, в синхронном напряжении, и они оба кончили: мощно и исчерпывающе. Они ещё долго держались друг за друга. Единственными звуками оставались влажное скольжение кожи и неровное биение сердец. Дональд отступил. Дымка удовольствия рассеялась, оставив холодную, острую ясность. Он потянулся к смятой пачке сигарет, уверенной рукой прикурил одну и сделал глубокую затяжку, наполнив лёгкие едким дымом. Не говоря ни слова, он наклонился и прижал фильтр к губам Феллини. Режиссёр жадно втянул никотин, полуприкрыв глаза, дым закрутился вокруг пухлых щёк, словно призрачная вуаль. — Пять минут, — хрипло произнёс Феллини, и голос его вновь обрёл привычную командную интонацию. — Через пять минут ты будешь на площадке, в кадре, и мне нужна та же самая, мать её, страсть. Иначе репетицию придётся повторить, Сазерленд.