Грязный флеш-рояль

Свет в подвале горел тускло — одна единственная лампа под потолком, засиженная мухами, отбрасывала на стены длинные, дрожащие тени. Воздух прокуренный до такой степени, что даже дорогой виски пах гарью. На столе — пятна от пролитого пива и чья-то засохшая кровь с прошлой драки. Часы здесь давно потеряли смысл, время текло иначе — от раздачи к раздаче, от ставки к ставке. За столом сидели двое. Каждый был достаточно известен в своих кругах, но круги эти никогда не пересекались бы вне этого подвала. Лёша Деревяшкин, которого все называли Кореш, сидел в глубоком кожаном кресле, продавленном до пружин. Чёрная водолазка, потёртая кожаная куртка, на пальце — дешёвое серебряное кольцо, которое он нервно крутил. Он не был бедным, но и богатым его нельзя было назвать. Золотая середина, вечно балансирующая между удачей и долгами. Его явным минусом было то, что с раннего вечера до утра он торчал на этом стуле, раскидываясь фишками и ставя на кон всё, что падало в руки. По секрету — он часто любил шулерить. Карты под рукавом, краплёная колода, которую он мог незаметно для пьяных глаз подменить, подкупив дилера, лишний туз в потайном кармане — всё это было для него не грязным приёмом, а искусством. Сегодня он уже спустил кучу денег, и от этого безумная злость закипала в груди. Саша Парадеев — сын важной шишки, как его здесь называли. Светлые волосы, дорогой пиджак, который он небрежно бросил на спинку соседнего стула, рубашка с запонками. Он тоже часто зависал здесь, играя в покер, и таких, как Лёша, он здесь не любил. По взгляду таких, как кореш было сразу видно: играть он настроен нечестно. — У тебя ничего не осталось, Кореш, — пододвинув к себе горку фишек, сказал Саша, интонацией выделив прозвище темноволосого, — сдавайся. Слышишь? Всё моё. Он провёл пальцем по столу, словно подводя черту. Лёша молчал. Он поправил волосы дрожащей рукой — мелкая, противная дрожь, которую он не мог унять, сколько ни пытался. Посмотрел на соперника. В глазах горела отчаянная решимость. Деревяшкин точно не планировал проигрывать после большого количества слитых денег сегодня. Если он вернётся домой без копейки, он явно себе этого не простит. — Я ставлю всё, что у меня есть, — с пафосом сказал парень. Он выпрямился, хотя внутри всё дрожало. — Всё, что осталось. — У тебя пусто, — Саша лениво повертел в пальцах фишку номиналом в тысячу долларов. — Даже на чаевые дилеру не хватит. Дилер — лысый мужик с татуировкой змеи на шее — нервно перетасовал колоду. Все ждали. — Я ставлю себя, — тихо, но чётко произнёс Алексей. Саша перестал крутить фишку. — Продолжай. — Если проигрываю — ты забираешь моё тело. Моё имя, мою волю, меня целиком. Я становлюсь твоей вещью на год. Рабом, если хочешь. Будешь мной утираться — твоё дело. Год. Чистый год без права досрочного выкупа, — странно, что кореш был настолько уверен в себе и своём шулерстве. Парадеев поперхнулся алкоголем. Виски пошёл не в то горло, и он закашлялся, слегка стукнул себя кулаком по груди. За столом воцарилась такая тишина, что было слышно, как тикают напольные часы в углу. Дилер замер с колодой в руках. Даже охранник у дверей перестал жевать жвачку. — Ты шутишь? — переспросил Саша, вытирая губы тыльной стороной ладони. Его глаза округлились — в них мелькнуло что-то между удивлением и жадностью. — Никогда не был серьёзнее. Саша долго смотрел на него. Смотрел, как змея смотрит на мышь, которая сама прыгнула в террариум. Потом медленно, с расстановкой, подвинул в центр стола все свои фишки — высокая горка, разноцветные круги пластика, за которыми стояли реальные деньги. Сверху бросил ключи от машины — «БМВ» последней модели. Часы — «Ролекс», оригинал. Бумажник, толстый, набитый купюрами. Даже дорогую ручку «Монблан» не пожалел. — Я принимаю. И добавляю сверху всё это, чтобы ты понимал: игра не на равных. Ты ставишь себя — жалкого шулера, который даже карту подменить нормально не умеет. А я ставлю состояние. Идёт? Лёша тихо выдохнул, не ожидая, что Саша в курсе о его репутации шулера. — Идёт. Дилер сдал карты. Руки Лёши дрожали, хотя он уже давно всё просчитал. Ещё до раздачи, ещё до того, как сел за стол — он знал, что туз из рукава ляжет как надо. Он чувствовал: вот она, его минута. Сейчас он выиграет, заберёт всё, выйдет из подвала королём. Карты раскрылись. Туз из рукава отлично вписался в комбинацию. Флеш-рояль — старшая рука в покере. Идеальная комбинация. Та, что бывает раз в жизни. — Да! — Кореш ударил кулаком по столу так, что подпрыгнули фишки. — Я выиграл! Ты - лох! Слышишь, Парадеев? Ты - лох! Он вскочил, чуть не опрокинув стул. Радовался, как маленький ребёнок, которому купили игрушку, будто впервые в жизни выиграл. Нервный смех, хлопки ладонями, даже дилеру чуть в плечо не стукнул. Но Парадеев не выглядел расстроенным. Он даже бровью не повёл. Наоборот — медленно откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и улыбнулся. Улыбка была нехорошая — спокойная, сытая, как у кота, который только что съел канарейку. — Нет, Кореш, — тихо сказал он. — Я выиграл тебя. — Что? — Леша замер, улыбка сползла с лица. Он непонимающим взглядом скользил по своей комбинации. — Как? У меня флеш-рояль! Туз, король, дама, валет, десятка одной масти! Это, блять, лучше некуда! — У тебя да. — Саша наклонился вперёд, смотря Корешу прямо в глаза, — А у меня — две карты, которые делают твой флеш-рояль.. грязным. Смотри. Он перевернул свои две закрытые карты. Одну за другой. Первая — обычная двойка. Мелочь. Вторая — туз пик. Тот же самый туз пик, который лежал в руке Лёши. Повисла тишина. Лёша смотрел на карту, потом на свою, потом снова на карту Саши. В голове что-то щёлкнуло, будто сломался часовой механизм. По правилам этого подпольного клуба — одна и та же карта не может быть в колоде дважды. Значит, кто-то из них врёт. Или колода краплёная, или... или в руке Лёши действительно лишний туз. — Ты подменил карту, Лёша? — зная ответ спросил Александр, покачав головой, будто разочарованный родитель, заставший обман своего ребёнка. — Если бы ты лучше следил, то заметил бы, что она уже вышла. На прошлой раздаче я её сбросил. А ты, видно, не заметил — и сунул себе ещё одну. Неважно. Дилер кивнул. Молча, но весомо. Он знал правила. Лёша побледнел. Лицо стало серым, как старая простыня. Он попытался вскочить со стула — хотел убежать, разорвать дистанцию, выбежать на холодный воздух и исчезнуть. Но два охранника уже стояли за его спиной. Тяжёлые руки легли на плечи, вдавили обратно в кресло. — Год, — напомнил Парадеев, поднимаясь с кресла с противной для Лёши улыбкой. Он закинул пиджак на предплечье, поправил запонки. — Ты мой. На год. Не бойся, я не кусаюсь. Идём за мной. Лёша вздрогнул всем телом, будто сквозь кожу пропустили слабый, мерзкий разряд тока. Голос Парадеева изменился — стал не просто серьёзным, а каким-то чересчур низким, въедливым. Исчезла та лёгкая, почти издевательская интонация, с которой Саша общался раннее. Теперь в каждом слове звучала сталь. Кореш сглотнул. Горло пересохло — хоть бы глоток воды, хоть бы капля виски, хоть что-нибудь, чтобы смочить этот противный ком, застрявший где-то в районе кадыка. Сердце колотилось. Глухой, неровный стук отдавался в висках, в кончиках пальцев, в пустом желудке. Он не хотел никуда идти. Он правда боялся. Не просто нервничал — боялся до холодного пота на спине, до мелкой дрожи в коленях, до того, что перед глазами начало темнеть, когда охранники подхватили его под локти и потащили к выходу. Он шёл, потому что выбора не было. Потому что его просто заставили. Мимо прокуренных стен, мимо равнодушного дилера, который уже считал дневную выручку, мимо охранника у двери, который сплюнул шелуху от семечек прямо под ноги Лёше, словно тот был пустым местом. Свежий ночной воздух ударил в лицо — резкий, холодный, пахнущий сырой землёй. Лёша на мгновение прикрыл глаза, надеясь, что этот запах отрезвит, вернёт его в реальность, где он — профессиональный игрок-шулер, который может сорвать банк. Но реальность оказалась намного жёстче. Двое охранников довели его до чёрной машины Саши — тонированной, пахнущей дорогой кожей и чужим одеколоном. Затолкали на заднее сиденье, даже не дав толком согнуться, чтобы не удариться головой о косяк. Лёша всё равно стукнулся затылком о пластик. Не больно, но неприятно. Парадеев уже сидел внутри. Развалился на заднем сиденье, закинув ногу на ногу, и теперь лениво крутил в пальцах последней модели айфон. Даже не взглянул на Лёшу, когда тот уселся рядом. Дверь захлопнулась с тяжелым звуком. Щелчок центрального замка прозвучал как приговор. Оба парня сидели на заднем сиденье на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Это расстояние казалось Лёше пропастью. Водитель — молчаливый мужик в чёрной кепке, с бычьей шеей — завёл машину. Автомобиль бесшумно скользнул в темноту ночного города, в неизвестном для брюнета направлении. За окнами мелькали огни. Сначала центральные улицы — витрины, неоновые вывески, редкие прохожие. Потом стало тише. Дома начали редеть, уступая место деревьям. Идеальная тишина в салоне давила на уши — только шум колёс по асфальту, да собственное дыхание, которое Лёша уже даже не пытался выровнять. Саша молчал ровно столько, чтобы напряжение стало невыносимым. А потом спросил, даже не повернув головы: — И часто ты себя ставишь? Лёша вздрогнул от звука его голоса. Пальцы машинально сжались в кулаки. Он облизал пересохшие губы. — Это первый раз. Я был уверен... В себе... — ответил он хрипло, едва ворочая языком. Развернулся лицом к Парадееву, вглядываясь в его профиль — чёткий, с лёгкой щетиной на подбородке. — Был уверен, что всё получится. — И ты проиграл. Саша тихо засмеялся. Смех был негромким, почти ласковым, но от него по спине Лёши побежали мурашки. Парадеев обнажил зубы — ровные, белые, хищные. И всё ещё не смотрел на собеседника. Смотрел в темноту за окном, будто видел там что-то недоступное Лёше. Снова тишина. Тягучая, раздражающая. Лёша не выдержал — нервно сунул руку в карман куртки, нашарил мятую пачку сигарет и дешёвую зажигалку. Достал сигарету, сунул в зубы. Чиркнул зажигалкой раз — пальцы дрожали, искра проскочила мимо. Чиркнул второй раз — снова мимо. На третий раз огонёк вспыхнул. Лёша затянулся глубоко, до лёгкой тошноты, до горького дыма, который осел на языке. Выдохнул серым облаком в потолок салона. Попытался открыть окно — нажал кнопку, дёрнул ручку. Бесполезно. Заблокировано, сука. Он уже хотел что-то сказать — грубое, злое, выплеснуть раздражение, но Саша опередил его, даже не повышая голоса: — Открой ему окно. Водитель молча нажал кнопку. Стекло бесшумно уползло вниз. Свежий воздух ворвался в салон, разбавил сигаретный дым. Лёша высунул локоть в окно, выпуская струю дыма наружу. Парадеев достал телефон, что-то быстро набрал. Секунд двадцать он ждал ответа. Потом Саша отвернулся от телефона и спросил тихо, почти шёпотом, смотря в глаза Корешу, у которого волосы на затылке встали дыбом от низкого голоса: — Ты боишься, Деревяшкин? Лёша промолчал. Он сглотнул так громко, что звук прокатился по салону, как камешек по стеклу. Слюна вязкая, с привкусом табака чуть ли не застряла в горле. Он сжимал сигарету так, что фильтр смялся. Саша хмыкнул и, не дожидаясь ответа, добавил, снова глядя в экран телефона: — 2000 год рождения значит... Лёша резко повернул голову. Зрачки расширились. — Откуда ты знаешь? — голос хриплый, Лёша прокашлился. Он смотрел прямо на Парадеева. Встретился с ним взглядом. В глазах Саши плескалась твердая уверенность без капли сомнения. И ещё кое-что. Что-то тёмное, голодное. Желание? Нет, не просто желание, это власть. Сладость обладания. — Теперь я всё знаю, — ответил блондин и убрал телефон во внутренний карман пиджака, хищно улыбаясь. Машина плавно сбросила скорость. За окнами замелькал каменный забор с коваными воротами. Ворота бесшумно распахнулись, пропуская автомобиль внутрь. Лёша невольно подался вперёд, вглядываясь в темноту. К этому времени машина остановилась у красивого и большого загородного дома. Да нет, это даже не дом. Особняк. Настоящий особняк. Три этажа, колонны у входа, широкие окна, ухоженный газон, подъездная дорожка из плитки, фонтан, который на ночь, видимо, отключили, и в чаше темнела неподвижная вода. Всё это выглядело как кадр из дорогого журнала. «Ебаный особняк», — подумал Кореш, с нескрываемым удивлением рассматривая этот коттедж из окна. Он даже не заметил, как сигарета догорела до фильтра и обожгла пальцы — дёрнулся, выбросил окурок в окно. Водитель заглушил двигатель. Тишина стала абсолютной. Лёша помялся, искоса поглядывая на Парадеева. Водитель машины уже вышел, идя к двери блондина, собираясь открыть ему дверь. Брюнет запнулся, подбирая слова, и наконец решился: — Твоя девушка.. ну или жена.. не будет против, что ты привёл домой меня? Голос звучал неуверенно, почти жалко. Он запинался, стеснялся — казалось, сейчас лопнет от неловкости. Лёша был полностью уверен, что Парадеев не может жить один в таком особняке. Такие дома строят для семей, для статуса, для демонстрации успеха. Саша замер на мгновение, повернул голову и посмотрел на него. Взгляд был тяжёлым, пронизывающим. — У меня никого нет, — ответил он. Спокойно. Ровно. Без тени сожаления или гордости. Констатация факта. — В доме только я и домашний персонал. Опять этот спокойный голос. Как же он бесит Лёшу. Как же он выводит из себя своей невозмутимостью, своей уверенностью в том, что всё идёт по плану. Кореш сжал кулаки, вдавил ногти в ладони до боли. Парадеев вышел из машины, не оглядываясь. Хруст гравия под дорогими туфлями прозвучал отчётливо в ночной тишине. Он подошёл к двери дома, открыв ключом. — Выходи, — коротко бросил он через плечо. — Не заставляй себя ждать. Лёша медлил. Сердце снова забилось где-то в горле. Он сделал глубокий вдох, задержал дыхание на секунду и всё-таки вылез из салона сам. Ноги казались ватными. Внутри дом оказался ещё роскошнее: мраморный пол, высокая лестница, картины на стенах — Лёша не разбирался в искусстве, но выглядело дорого. В воздухе пахло деревом и свечами. Парадеев снял пиджак, повесил на вешалку у входа. Повернулся к Лёше. Сделал шаг к нему — близко, слишком близко. Лёша попятился и упёрся спиной в закрытую входную дверь. Саша протянул руку — не грубо, медленно. Провёл пальцами по воротнику его кожанки, словно стряхивая невидимую пылинку. Коснулся шеи — едва-едва, кончиками пальцев. — Знаешь, Кореш, — голос Парадеева доминирующий, казался бархатным. — Я взял тебя не для того, чтобы ты пылился в углу и бегал за мной без дела. Ты мой на год. И первое, чему я тебя научу — слушаться без вопросов. Делать то, что я скажу. Даже если тебе это не нравится. Его пальцы скользнули ниже — по шее. Лёша замер, не в силах пошевелиться. Дыхание перехватило. — Снимай, — сказал Парадеев, дёргая за черную водолазку, а потом и куртку. В глазах его сверкнул тот самый тёмный огонь, который Лёша заметил ещё в машине. — Прямо сейчас? Голос Лёши сорвался. Жалкий скрип вместо вопроса, будто струна внутри него лопнула от перенапряжения. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, пульсируя в такт бешеным мыслям. Но Парадеев не удостоил его ответом. Даже не повернул головы. Он просто молча ступил на лестницу. Тёмные брюки, белая рубашка, идеальная осанка. Каждое его движение было выверенным, как у хищника, который не сомневается, что жертва последует за ним. Лёша снова громко сглотнул. Горло снова пересохло, во рту все ещё привкус табака и собственного страха. Он сделал глубокий вдох. Где-то в коридоре тикали старинные часы, но на них Леша не обратил никакого внимания. Он пошёл. Ноги не слушались, но он заставил себя шагать — ступенька за ступенькой, вверх, в темноту второго этажа. Ковровая дорожка глушила шаги. Перила были холодными под пальцами, гладкими. На втором этаже Саша свернул направо. Прошёл по коридору мимо двух закрытых дверей, остановился у третьей. Толкнул дверь — та открылась без скрипа, словно её ждали. Комната оказалась просторной. Большая кровать с белоснежным постельным бельём занимала центр — настоящая, широкая, на резных деревянных ножках. На прикроватной тумбочке горел торшер с тканевым абажуром, разливая мягкий, желтоватый свет. Шторы были задёрнуты. В углу стоял высокий шкаф, на стене висела картина — какая-то абстракция. Парадеев вошёл первым. Щелчок выключателя — потолочная люстра вспыхнула резким холодным светом. Саша поморщился, передумал наверное. Он выключил её, оставив только торшер. Полумрак вернулся, более уютный, более интимный. Он сел на кровать. Пружины совсем не скрипнули, кажется, дорогой матрас, хороший. Не торопясь, Саша потянулся к воротнику рубашки, начал расстёгивать пуговицы. Сначала верхнюю, потом вторую. Третья поддалась с тихим шелестом ткани. Ключицы открылись, виднелась полоска гладкой, бледной кожи. — Я жду, — сказал он. Голос был спокоен, ровен. Он смотрел прямо на Лёшу — в упор, изучающе. Лёша не собирался садиться на кровать. Он вообще не понимал, как оказался здесь. Внутри всё дрожало от напряжения. Он закрыл дверь за собой и замер. Взгляд упал в пол. Ковёр был мягким, пушистым, светло-серым. Узоры вились по нему замысловатой вязью. Лёша смотрел на эти линии, пытаясь сосредоточиться на них, чтобы не смотреть на Сашу. Чтобы не встречаться с ним взглядом. Руки сами потянулись к низу водолазки. Ткань прилипла к влажной спине — он вспотел, хоть в комнате было прохладно. Пальцы сжали край плотного трикотажа. Медленно, словно в замедленной съёмке, Лёша потянул её вверх. Водолазка поползла по животу, по груди, оголяя кожу. Худое тело, не слишком мускулистое — рёбра чуть проступали, пресс был очерчен неглубокими линиями, кожа почти белая, без загара. На боку темнел старый синяк — упал где-то неделю назад, уже забыл. Водолазка собралась на шее, на мгновение застряла. Лёша дёрнул сильнее, стянул через голову, путаясь в рукавах. Чёрная вещь упала на пол бесформенной кучей. Он стоял по пояс голый, опустив руки вдоль тела. Взгляд всё ещё был прикован к полу. Кожа покрылась мурашками — то ли от холода, то ли от пристального взгляда Саши. А Саша молчал. Долго, слишком долго. Его глаза скользили по телу Лёши — не торопливо, изучая каждую линию, каждый изгиб. От ключиц вниз, по груди, по животу, до пояса джинсов. Лёша чувствовал этот взгляд как прикосновение. Горячее, влажное. — Умничка, Лёша. Голос прозвучал тихо, ласково. Но в этой ласке было что-то такое, от чего по позвоночнику побежал холодок. Похвала, от которой хотелось провалиться сквозь землю. Лёша поднял взгляд всего на секунду. Саша улыбался уголками губ, не разжимая их. В его глазах плясали чёртики. А потом Парадеев резко поднялся с кровати. Шагнул к двери — прошёл так близко, что Лёша почувствовал запах его парфюма. Мускус, табак, что-то сладковатое, практически приторное. Он остановился у порога. Рука легла на дверную ручку. Обернулся — и окинул Лёшу последним взглядом, от макушки до пят. — Душ в соседней комнате, новая щётка, паста тоже там, — бросил он через плечо. Голос снова стал деловым, отстранённым, словно они говорили о планах на завтра. — Одежда в шкафу. Дверь открылась, и Саша вышел в коридор. Тишина в комнате стала ватной. Только тиканье старых часов где-то внизу напоминало о времени. Лёша стоял неподвижно, сжимая и разжимая кулаки. Сердце колотилось так, что шумело в ушах. Он сделал пару шагов к кровати — ноги подкосились, пришлось схватиться за край прикроватной тумбочки, чтобы не упасть. «Душ», — подумал он. — «Мне нужен душ». Он вышел в коридор, нашёл нужную дверь. Ванная комната оказалась просторной — белый кафель, зеркало во всю стену, душевая кабина без поддона, с тропическим душем на потолке. Полотенца — мягкие, пушистые, пахнут свежестью. На полке стояли бутылочки с шампунем, гелем для душа, кондиционером — всё дорогих марок, с незнакомыми названиями. Лёша стянул джинсы, носки, бельё. Ступил на плитку — она была тёплой, с подогревом наверное. Включил воду. Сначала холодная, потом тёплая, потом горячая — пар наполнил кабину. Он встал под струи, закрыл глаза и подставил лицо воде. Вода стекала по спине, по груди, по ногам. Лёша стоял так долго — может, пять минут, может, пятнадцать. В голове было пусто, только шум воды и собственное дыхание. Мысли не собирались в слова — они разбивались о шум. Он намылил тело гелем. Запах мяты и эвкалипта щипал ноздри. Тёр кожу жесткой мочалкой, будто хотел содрать с себя слой грязи. Мыл голову, запуская пальцы в волосы. Вода стекала по лицу, попадала в рот — солёная, с привкусом шампуня. Потом он просто стоял под горячими струями, пока кожа не покраснела. Выключил воду. Капли стекали по телу, падали на плитку. Он вышел, взял полотенце — длинное, махровое, почти новое. Обмотал вокруг бёдер, закрепив край. В зеркале отражался бледный парень с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу и шее, и щетиной, прекрасно подходящей ему. Глаза — тёмные, с красными прожилками, под глазами тени. Губы пересохли. Лёша выдохнул. Собрал волосы назад, отжал воду. Нужно было возвращаться в комнату. Он вышел в коридор. В доме было тихо — только где-то внизу работал телевизор, приглушённый голос ведущего новостей. Лёша прошёл обратно в свою комнату — дверь оставалась полуоткрытой. Он вошёл. Сделал шаг — и замер. В кресле у окна сидел Саша. Он тоже, видимо, был в душе — сейчас сидел в черной футболке и свободных чёрных шортах. В одной руке он держал бокал с тёмной жидкостью — коньяк или виски. В другой — тонкая сигарета, почти не тлеющая, дым поднимался тонкой струйкой вверх, растворяясь в воздухе. Саша не курил в машине. Но здесь, в этом доме, он позволял себе. Медленно он поднёс бокал к губам, сделал глоток. Кадык дёрнулся, когда он проглотил. Его взгляд скользнул по Лёше — медленно, с ног до головы. На секунду задержался на мокрых волосах, на каплях воды, стекающих с шеи на грудь, на полотенце, обмотанном вокруг бёдер. Ткань местами промокла, облепила кожу, подчёркивая каждую линию тела. Саша не спеша затушил сигарету в пепельнице, поставил бокал на подоконник. — Подойди, — сказал он. Голос тихий, без напряжения. Обычный голос, каким говорят "передай соль". Лёша шагнул. Босые ноги ступили на ковёр мягко, бесшумно. Он остановился в метре от Саши, не решаясь подойти ближе. Влага на коже холодила, мурашки снова побежали по рукам. Саша смотрел на него снизу вверх. Его глаза блестели в полумраке — не от света, от чего-то внутреннего. Он протянул руку медленно, словно давая Лёше время отшатнуться. Лёша не отшатнулся. Пальцы Саши легли на резинку полотенца. Не дёрнули, не потянули — просто легли, кончиками касаясь влажной ткани. Кольцо на указательном пальце блеснуло металлом. — Ты знаешь, зачем ты здесь, — сказал Саша. Это был не вопрос. — То, что ты мой на год — это не просто слова. Лёша сглотнул. Кивнул — едва заметно, одними ресницами. Саша слегка потянул за край полотенца. Ткань дрогнула, ослабла. Скользнула по бедру, по животу — и упала на пол мягкой кучей. Лёша вздрогнул всем телом. Закрыл глаза на несколько секунд. Воздух коснулся кожи — прохладный, щиплющий. Он стоял полностью обнажённым перед Сашей, и внутри всё сжалось от унижения и странного, липкого возбуждения. Член едва заметно дёрнулся. Саша не отводил взгляда. Его глаза прошлись по телу Лёши ещё раз — медленнее, чем раньше. Остановились там, где член уже начинал подниматься, наливаться кровью, выдавая истинную реакцию, которую Лёша отчаянно пытался скрыть. — Хорошо, — одними губами произнёс Саша. — Любишь стоять голым, унижаясь? Он поднялся с кресла — медленно, плавно, не делая резких движений. Теперь они стояли лицом к лицу. Саша был выше — на полголовы, не больше, но его присутствие накрывало, подавляло. Рука Саши легла Лёше на плечо. Кожа к коже. Ладонь была тёплой, сухой, уверенной. Скользнула вниз — по груди, по животу, оставляя за собой дорожку мурашек. Саша не торопился. Он изучал тело Лёши руками, взглядом, дыханием. Лёша чувствовал, как его член окончательно встаёт, упираясь в живот. Унижение и желание смешались в один горячий комок где-то внизу живота. Он хотел закрыться, отвернуться, но тело не слушалось. Ноги будто приросли к полу. — Посмотри на меня, — тихо сказал Саша. Лёша поднял глаза. Встретился с взглядом Саши — глубоким, бездонным. В нём не было насмешки. Только власть. Только знание. Только голод. Они больше не были господином и рабом. Они были теми двумя, кто выбрал эту игру добровольно. Саша сделал последний шаг, сократив расстояние до нуля. Их тела почти соприкоснулись — ткань футболки касалась голой груди Лёши. Тёплая, мягкая. Пальцы Саши скользнули к подоконнику, перед которым до этого сидел блондин. Он нащупали ремень. Металл тихо звякнул в руке. Лёше не задавали вопрос, но он все равно медленно кивнул, увидив ремень В горле пересохло, но внутри разлилось горячее предвкушение, Кореш поднял подбородок вверх. Саша сложил ремень вдвое, пропустил через ладонь, примеряясь. Лёша смотрел на это движение заворожённо. Когда кожа ремня легла на его шею — прохладная, гладкая, — он выдохнул сквозь зубы. Саша затянул несильно. Ремень обхватил горло, слегка сдавив кожу, не мешая дышать, но напоминая о каждом вдохе. Лёша почувствовал, как пульс участился, как член дёрнулся, становясь будто каменным. Это было странно и до боли возбуждающе. — Молодец, — шепнул Саша, чуть потянув ремень на себя. — Какой ты великолепный. Лёша не успел ответить — рот накрыл поцелуй. Требовательный, глубокий, без пощады. Язык Саши скользнул внутрь, смешиваясь с его слюной, вкусом коньяка и табака. У Лёши подкосились ноги — пришлось схватиться за плечи Саши, чтобы не упасть. Ремень на шее натянулся, но не душил — только дарил чувство контроля, которое обоим было нужно. Руки блондина легли на бёдра Кореша — пальцы впились в кожу, оставляя красные полосы. Он толкнул Деревяшкина к кровати — тот упал на спину, матрас мягко пружинил под тяжестью. Ремень всё ещё болтался на шее Лёши, конец свисал на грудь, слабо задевая соски. Саша навис сверху, не торопясь снимать футболку. Он смотрел на тело под собой — беззащитное, открытое, дрожащее от смеси желания и предвкушения. Медленно спустил шорты вместе с бельём до колен. Член стоял — твёрдый, влажный на головке. Лёша смотрел на него снизу вверх, и горло сдавило, но не от ремня, а от нетерпения. Саша наклонился, провёл языком по губам Лёши — солоно, влажно, интимно. Взял из кармана смазку, вылил немного на член, размазал ладонью. Затем взялся за конец ремня, чуть потянул вверх, заставляя Лёшу приподнять голову. — Расслабься, Лёш, — прошептал он прямо в губы. И вошёл — резко, без предупреждения, не давая привыкнуть. Лёша выгнулся дугой, сначала от боли — потом от полноты ощущения. Ремень слегка натянулся на горле, и это добавляло остроты. Каждый толчок Саши отдавался ритмичным покачиванием кожаной петли. Лёша чувствовал, как пряжка холодит ключицу, как ремень скользит по коже. Саша двигался ритмично, глубоко, с силой. Лёше сначала было больно — брюнет вообще не растянут, глаза заслезились. Но Саша замедлился, поцеловал мокрые ресницы, провёл ладонью по животу. А потом член задел тот самый комочек нервов — и у Лёши снесло крышу. Остался только жар, давление, запах кожи, поцелуи, кусающие губы до крови. И ремень — как напоминание, что он в полной власти, и эта власть точно любит его. Саша кончил первым — с глухим стоном, излившись внутрь, продолжая двигаться, продлевая наслаждение. Лёша догнал его через несколько толчков, хрипло вскрикнув. Тело выгнулось, и ремень на мгновение затянулся сильнее — Саша ослабил его пальцем, не давая пережать. На секунду в комнате повисла тишина, прерываемая только тяжёлым дыханием. Саша не вышел из него сразу — лежал сверху, тяжело дыша, уткнувшись лицом в шею Лёши. Потом медленно отстранился, расстегнул пряжку и снял ремень с шеи. Лёг на спину, глядя в потолок. Белые кудри прилипли к влажному лбу. Леша повернулся, на шее брюнета осталась красная полоса — не болезненная, а приятно горячая. Саша поймал его взгляд, улыбнулся уголками губ. Потянулся, провёл пальцем по следу от ремня. — Тебе понравилось, — сказал он не вопросом. — Тебе тоже, — ответил Лёша тихо. Саша не стал спорить. Он наклонился и поцеловал Кореша — мягко, почти невесомо. Контраст с предыдущей грубостью обжигал. Именно это — перепад от власти к нежности, от ремня к поцелую — и будет держать их вместе. — Ванная там же, — сказал Саша, поглаживая Лёшино плечо. — Приведи себя в порядок. И возвращайся. Я не закончил. Он усмехнулся, и в этой усмешке было обещание новой партии — ещё более сладкой и опасной. Неизвестно с какого момента Лёша больше не раб на год. Они с Парадеевым вскоре вступили в отношения. Контраст нежного отношения друг к другу и грубого, почти животного секса заставлял парней все больше укреплять свои отношения. Зелёное сукно видело сотни партий, но такую — никогда.