Дикофобия

Лето 1988 года в Дерри выдалось душным. Воздух стоял такой тяжёлый, что даже мухи летали медленно, будто продирались сквозь невидимую вату. Рейчел Тозиер было тогда четырнадцать лет и она уже три недели живёт в доме, где всё стало как-то по-другому. Раньше в её серо-голубом доме пахло корицей или тем маминым запахом, а именно смесью пудры и стирального порошка, но сейчас дом пахнет пеплом. Отец (несмотря на частые лекции о вреде курения и имея стаж на профессии дантиста) курит теперь прямо на кухне, у открытого окна, и не замечает, что пепел летит на подоконник. Рейчел не глупа, хотя и проявляет типичную для неё невнимательность. Она замечает, что хлеб в хлебнице чёрствый уже три дня, что отец перестал бриться, а в холодильнике закончилось молоко, и никто не купил новое, и поэтому утром она пила чай без молока, очень горький и невкусный. Она замечает, что мамина расчёска всё ещё лежит на тумбочке в ванной и на ней остались мамины светлые волосы. Она могла бы её выбросить или убрать, но Рейчел не трогает расчёску с надеждой, что мама вернётся. Просто мама не любит, когда её вещи трогают или переставляют. Но проблема была в том, что мама не вернулась. Та суббота была как все субботы, ничего особенного. Утром Рейчел смотрела фильм по телевизору, этот старый ящик с рябью, который ловил только три канала. Мама возилась на кухне, а потом вышла, вытерла руки о полотенце, поцеловала Рейчел в макушку (весьма мимолётно и спешно) и сказала: — Я сейчас, милая, только за молоком. — И ушла. Рейчел помнит, как выглянула в окно. Мама шла по дорожке, и её синее платье колыхалось на ветру. Она не оглянулась и Рейчел тогда подумала, что это странно, ведь мама всегда оглядывалась. Мама всегда махала рукой, кричала: «Я люблю тебя, дорогуша!» или хотя бы улыбалась через плечо, но в тот раз нет. Рейчел не придала этому значения. Она вернулась к фильму, потом забыла про него, потому что синдром дернул её за ниточку в другую сторону, и она начала рисовать. Набросала кошку с тремя хвостами, пейзаж Джерусалемс-Лот по памяти, потом нашла старый журнал, потом начала переписывать слова из рекламы в тетрадь, потому что ей вдруг показалось, что буквы в слове «шампунь» расположены очень красиво... Ничего особенного, просто типичные глупости для типичной Рейчел. Так прошёл час, два, три. И мама не вернулась. Рейчел сначала не волновалась, она лишь подумала, что, может, мама встретила подругу, может, очередь в пекарне, но потом пришёл отец, он вернулся с работы раньше обычного, оставил грязные ботинки у порога и спросил: — А где мама? — — Она ушла в магазин! — ответила тогда Рейчел. Отец посмотрел на часы, затем на неё, а потом снял трубку и начал звонить, подругам, бабушке, в больницу, в полицию, но тогда ему сказали: «Подождите сутки, мистер Тозиер, может быть, она просто задержалась у подруг?». Сутки превратились в три дня, а три дня в неделю. Через неделю отцу позвонил какой-то адвокат и сказал, что мама жива, что она в порядке и она подала на развод. Рейчел не пять лет, она поняла это страшное словосочетание «подала на развод». Она знала это слово, но оно было из телевизора, из чужих, киношных жизней и из взрослых разговоров за закрытыми дверями, а не из её жизни и не про её маму и папу. — Мама вернётся? — спросила она у отца. Отец долго молчал, а потом сказал: — Не знаю, Рейч, не знаю. — Дальше начался суд. Рейчел не запомнила почти ничего из того, что там говорили, трагичные слова скользили мимо, как вода по стеклу. Она запомнила только зал, очень высокие потолки, пыльный свет из окон и маму. Мама сидела на скамье напротив и смотрела куда-то в стену, на ней была другая одежда, такая строгая, серая, не такая, как дома, волосы собраны в узел. Лицо гладкое, спокойное, но теперь такое… Чужое. — Мам…? — тихонько позвала Рейчел. Её голос прозвучал тонко и глупо в этой большой комнате, но её мать повернула голову и посмотрела на неё. Одна секунда и один короткий взгляд, он был максимально пустым и уставшим, словно Рейчел была не её дочерью, а случайным предметом мебели, который она раньше не замечала, и потом мать отвернулась. Рейчел сидела и смотрела на её спину: серая ткань пиджака, воротник, который слегка оттопырился с одной стороны. Рейчел вдруг с невероятной отчётливостью поняла, что мама не возьмёт её за руку, мама не улыбнётся ей через весь школьный зал, мама не скажет: «Всё будет хорошо». Рейчел сжала пальцы в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, она сидела тихо, не плакала и вообще перестала плакать где-то после второй недели. Слёзы кончились и осталась только сухая, жёсткая пустота, как в колодце, который вычерпали до дна, но всё ещё ждёшь, что там, на донышке, появится вода. После суда маму увезли. Рейчел так и не узнала куда, но отец сказал только: — Она уехала в Льюистон. — — А почему? Что ей там вообще делать? — спросила Рейчел. —… Я не знаю, Рейч, прекрати задавать глупые вопросы. — ответил отец, и она не спрашивала, но постоянно думала об этом каждую минуту, вперемешку со всем остальным, что лезло в её голову без спроса, потому что её синдром не делал пауз, он не говорил: «О, у девочки горе, давайте дадим ей тишину и покой?», нет, он подкидывал всё новое и новое. Она могла лежать на кровати, смотреть в потолок и думать о маме, о её руках, и вдруг, щёлк! Мысль перескакивала на то, что она забыла покормить хомяка Руди. Щёлк, а что, если пойти купить лимонного мороженого? Щёлк, интересно, а кенгуру когда-нибудь болеют ангиной? Щёлк, у неё, кажется, чешется левая нога. Рейчел ненавидела себя за это. Ей казалось, что если она не может думать о маме постоянно, не отвлекаясь ни на секунду, а значит, она плохая дочь и значит, мама правильно сделала, что ушла, но никто ей этого не говорил, она сама это придумала. Летом в Дерри всегда находились занятия. Можно было пойти к каналу, было на велосипеде, к старой бойне, хоть туда и запрещали, можно было позвонить подругам, но Рейчел не звонила, она сидела дома, хотя дома сидеть было невыносимо. Выходила изредка на крыльцо, садилась на ступеньки и смотрела на улицу. Соседи очень странно косились на неё. Рейчел видела это краем глаза. Женщина из дома напротив, миссис Хэллоран, каждый раз, когда проходила мимо, делала вид, что не замечает девочку на крыльце, но было просто очевидно, что она замечала и шепталась с другими. Рейчел не слышала слов, но чувствовала их, как холод, который пробирается под рубашку, даже когда на улице жарко. Летом школы нет, и слава богу. Рейчел не представляла, как бы она пережила эти взгляды в классе. Одноклассники тоже нашёптывались бы, кто-то обязательно сказал бы что-нибудь гадкое, ведь дети в Дерри умеют быть жестокими и она знала это по себе, по тем дням, когда не могла усидеть на месте и учительница делала замечания, а весь класс оборачивался. Сейчас её главный враг это тишина в доме, ведь раньше здесь всегда было шумно. Мама говорила по телефону с подругой, а отец включал радио на кухне. Рейчел носилась из комнаты в комнату, что-то напевала, теряла вещи, искала их и находила в холодильнике или под кроватью, но сейчас в доме так мертвенно тихо, лишь иногда Рейчел нарочно включала телевизор на полную громкость, лишь бы слышать голоса, даже если там шла реклама стирального порошка (который Рейчел иногда хотела зажевать, как сахарную пудру) или ведущий говорил что-то о погоде или насущных проблемах Америки, ведь самое главное это звук, а не эта тягучая тишина, от которой хочется кричать и рвать волосы на голове. Теперь Рейчел сидит на крыльце, обхватив колени, и смотрит на дорогу, по которой мама ушла три недели назад, а в голове снова роятся мысли. Сотни. Тысячи. «Почему? Почему мама ушла? Где она? Вернётся ли? А что, если нет? Что я скажу друзьям, когда они спросят? А что, если отец тоже уйдёт? Каково папе теперь, без мамы? А маме? А хомяк ещё жив? Точно, Руди, его нужно покормить. Странно, что в доме появился запах дыма. Это, наверное, из-за папиных сигарет, которые он теперь курит в коридоре. Маме бы это не понравилось, но мамы же теперь нет. Что теперь делать? Я не знаю. Я ничего не знаю, я ни черта не знаю...» Она срывает травинку, затем смотрит на неё и крутит в пальцах. — Мам… — шепчет Рейчел в пустоту. — Я не понимаю, почему ты ушла от меня... — и пустота не отвечает Рейчел. Лето только началось, а впереди ещё целый август, потом школа, потом Рейчел не знает что, она вообще больше ничего не знает, кроме одного: мама ушла и не вернулась и никто, совсем никто не говорит ей, почему. Она наматывает травинку на палец, разматывает, снова наматывает, солнце садится и тени становятся длинными. Где-то вдалеке лает собака. Рейчел было всего четырнадцать лет, когда в то злополучное лето её мир перестал быть понятным, а мама навсегда исчезла из её жизни.