Практика письма в цифровую эпоху: онтология, диалектика и политика фикрайтерства

Есть одна вещь, которую фикрайтер слышит чаще всего — и которая вызывает у него наибольшее раздражение. «Ты пишешь про Гарри Поттера? А своё что-нибудь пробовал?» В этом вопросе, задаваемом обычно с доброжелательной снисходительностью, заключена целая философия. А именно: своё — это когда из головы, а чужое — это когда из книжки. Своё — это творчество, чужое — это переработка. Своё — это оригинально, чужое — это вторично. Эта философия имеет имя. Она называется абстрактным универсализмом. Её формула проста: есть некоторое всеобщее понятие — «творчество», «литература», «оригинальность», — которое предпосылается как готовая форма. А затем всё, что под эту форму не подходит, объявляется неполноценным. Ты пишешь про чужих персонажей? Значит, ты не творец. Ты не создаёшь новое? Значит, ты занимаешься чем-то второсортным. Твой текст не для вечности? Значит, он не заслуживает серьёзного разговора. Это та же логика, которую мы уже видели в истории и философии на других примерах. Родовая сущность человека, которая предпосылает «свободу» и «творчество» как норму и объявляет всех, кто не соответствует, «отчуждёнными». Национальный вопрос, где «классовая борьба» предпосылается как всеобщее, а национальное освобождение — как помеха. Везде работает одна и та же схема: берётся пустая форма, она объявляется единственно истинной, и всё богатство особенного либо втискивается в неё, либо отбрасывается. Ильенков называл это абстрактно-всеобщим. Это такое всеобщее, которое получается путём отбрасывания особенного. Мы берём множество текстов, отбрасываем все их конкретные черты — жанр, стиль, персонажей, сюжет — и находим то, что у них общего. Например, то, что они написаны людьми. Или то, что они «оригинальны». Это общее — абстрактно-всеобщее — верно, но пусто. Оно не говорит нам ничего о том, как текст устроен, почему он работает, почему он трогает читателя. Оно лишь позволяет классифицировать: это — литература, это — нет. Это — творчество, это — графомания. Это — своё, это — чужое. Но есть и другой тип всеобщего. Ильенков называл его конкретно-всеобщим. Это не результат отбрасывания особенного, а такая особенная форма, которая в свёрнутом виде содержит в себе закон развития целого. Зерно — это не «растение вообще». Это конкретная вещь, в которой уже заключена потенция будущего дуба. Товар у Маркса — это не «продукт вообще». Это «клеточка», из которой разворачивается всё богатство капиталистической экономики. Конкретно-всеобщее не отбрасывает особенное — оно содержит его в себе как возможность. Как это работает в фикрайтерстве? Абстрактно-всеобщее здесь — это жанровые конвенции, рейтинги, пейринги, тропы. Всё то, что позволяет ориентироваться в бесконечном море текстов. Заходишь на Фикбук, выбираешь фандом, выбираешь пейринг, выбираешь жанр — и получаешь список. Это удобно. Это необходимо. Без абстрактно-всеобщего навигация была бы невозможна. Ты просто утонул бы в потоке. Но у абстрактно-всеобщего есть одно коварное свойство. Оно имеет тенденцию застывать в догму. То, что было удобным инструментом, становится нормой. «Правильный» пейринг. «Правильный» жанр. «Правильный» стиль. Отклонение от нормы карается — если не прямым запретом (банально нет ресурса для такого), то игнорированием, отсутствием комментариев, выпадением из «топа». Ты можешь написать гениальный текст, но если он не попадает в ожидания аудитории, его не заметят. И здесь на сцену выходит конкретно-всеобщее. Это тот уникальный текст — или тот уникальный авторский стиль, тот уникальный сюжетный поворот, — который не просто соответствует рубрике, а сам порождает новую рубрику. Это «клеточка» в ильенковском смысле. Текст, после которого фандом уже не может быть прежним. Вспомним «Гарри Поттера и методы рационального мышления» Элиезера Юдковски. Это не просто фанфик. Это текст, который породил целый жанр — рационалистических фанфиков. До него никто не писал таких текстов. После него — десятки, сотни авторов начали работать в этой логике. Возникла новая конвенция, новый троп, новая норма — новое абстрактно-всеобщее. А затем пришёл кто-то, кто взломал и эту норму изнутри. Так работает диалектика. Или другой пример — BTS. Фандом, выросший вокруг реальных людей, а не фикциональных персонажей, создал уникальную ситуацию. Здесь каноном является не книга, а бесконечный поток контента: клипы, интервью, прямые эфиры, посты в соцсетях. Между этими публичными образами и реальными людьми существует колоссальный зазор — и именно в этом зазоре расцветает фикрайтерство. Абстрактно-всеобщее здесь — это пейринги, которые стали настолько массовыми, что превратились почти в индустрию. Но конкретно-всеобщее — это текст, который вдруг ломает привычный шаблон, показывает персонажа с неожиданной стороны, находит в нём глубину, которую не замечали другие. И этот текст, в свою очередь, порождает волну подражаний, которые постепенно становятся новой нормой. Этот цикл — гениальный текст → волна подражаний → новая окостеневшая норма → новый прорыв — не случайность. Это и есть пульсация жизни в фикрайтерстве. Это то, что не даёт практике застыть окончательно, что всё время возвращает её в движение. И это же — точная иллюстрация того, как работает диалектика абстрактного и конкретного в любой живой практике. Не только в литературе. Не только в искусстве. Вообще везде, где люди создают новое. Но есть один момент, который часто упускают. Конкретно-всеобщее — это не обязательно «гениальный текст». Это не про качество в смысле «хорошести». Это про функцию. Конкретно-всеобщее — это то, что меняет правила игры. Это может быть текст, который написан с ошибками, но который попал в какую-то болевую точку фандома и переопределил то, как люди думают о персонаже. Это может быть текст, который никто не заметил в момент публикации, но который через пять лет кто-то раскопал, и он стал культовым. Функция конкретно-всеобщего не в том, чтобы быть «лучшим». А в том, чтобы быть «клеточкой» — точкой роста, из которой разворачивается новое. И здесь мы подходим к самому важному. Почему это работает? Почему абстрактное обязательно застывает, а конкретное обязательно взламывает его? Потому что так устроена практика. Практика никогда не удовлетворяется готовыми формами. Она всегда производит избыток — нечто, что не вмещается в существующие рубрики. Этот избыток сначала кажется маргинальным, странным, «неправильным». Но именно он становится источником развития. В политике это называется революцией. В науке — сменой парадигмы (по Куну). В фикрайтерстве — новым жанром, новым тропом, новым способом рассказывать истории. Механизм везде один и тот же. Старая форма перестаёт вмещать новое содержание. Возникает противоречие. Оно разрешается через создание новой формы — которая, в свою очередь, когда-нибудь тоже застынет и будет взломана. Это не оптимистичная сказка о вечном прогрессе. Это трагическая диалектика, в которой каждая победа временна, каждый синтез неустойчив, каждый канон будет низвергнут. Но именно это и есть жизнь. Практика не умирает, пока она способна порождать конкретно-всеобщее. Она умирает тогда, когда абстрактно-всеобщее окончательно побеждает — когда всё, что ты можешь сделать, это выбрать пейринг из списка и написать текст, который ничем не отличается от тысяч других. Пока фикрайтерство живо, этого не происходит. И это, пожалуй, лучший комплимент, который можно сделать этой практике. Она не сдаётся. Она продолжает рождать «клеточки», которые становятся мирами. И в этом она — образец для любой другой практики, которая хочет быть живой, а не мёртвой. Потому что конкретно-всеобщее — это не эстетическая категория. Это оружие. Оружие против застывания, против догмы, против окончательности. И фикрайтеры, сами того не зная, куют это оружие каждый день. Просто садясь за клавиатуру и начиная писать. Не для славы, не для денег, а потому что они не могут иначе. Потому что они — живые. И их практика — живая. И в этом их сила.