Практика письма в цифровую эпоху: онтология, диалектика и политика фикрайтерства

Есть одна вещь, которую официальная культура никак не может простить фикрайтерству. Не его «вторичность», не его «непрофессионализм», не его «аморальность». Всё это лишь поводы. Настоящая причина глубже: фикрайтерство делает явным то, что официальная культура предпочла бы скрыть. Оно показывает, что король голый. Что великие произведения — это не священные тексты, спустившиеся с небес, а черновики, которые можно и нужно переписывать. Что персонажи — это не законченные сущности, а открытые возможности. Что смысл не дан раз и навсегда, а создаётся здесь и сейчас, в акте чтения-письма. Но есть и ещё один аспект, который официальная культура скрывает с особой тщательностью. И здесь мы должны обратиться к понятию, которое в марксистской традиции известно как превращённая форма. Это понятие имеет долгую историю. Маркс использовал его для анализа товарного фетишизма: общественные отношения между людьми принимают форму отношений между вещами. Позже, в работах Э. В. Ильенкова, А. В. Бузгалина, А. И. Колганова, Л. А. Булавки-Бузгалиной, понятие превращённой формы было развито и углублено. Суть его в следующем: превращённая форма — это такое выражение некоторого содержания, которое одновременно и раскрывает это содержание, и скрывает его. Не просто «искажение» или «ложное сознание», а объективная структура, в которой содержание может существовать только в такой форме, которая его маскирует. Товар есть превращённая форма человеческого труда. Труд, затраченный на производство, предстаёт не как живая деятельность, а как свойство вещи — её стоимость. Это не обман и не иллюзия, которую можно развеять просвещением. Это объективная форма, в которой труд существует в условиях товарного производства. Вслед за Бузгалиным и Колгановым мы будем различать два типа таких форм: превращённые формы (необходимые, объективные, исторически неизбежные) и превратные формы (деформированные, тупиковые, блокирующие развитие). Первые суть способ существования содержания в неадекватных ему условиях. Вторые — способ его блокировки и извращения. Эта оптика позволяет увидеть в фикрайтерстве то, что ускользает и от апологетов, и от критиков. А именно: фикрайтерство целиком и полностью есть царство превращённых форм. Здесь содержание — стремление к автономии, к свободе творчества, к производству себя через текст — может существовать только в форме, которая его одновременно выражает и маскирует. Слэш и омегаверс представляют собой классические превращённые формы стремления к гендерной автономии и свободе желания. Их прогрессивное социальное содержание — стремление вырваться за пределы гетеронормативной матрицы, исследовать альтернативные формы отношений и идентичности, сделать видимым подавленное желание, — выражается в ограниченной, часто противоречивой оболочке развлекательного текста, написанного по мотивам чужого канона. Но именно эта оболочка позволяет данному содержанию существовать. В мире, где прямое высказывание о гендерной свободе блокируется патриархатной культурой, такое содержание находит себе путь через слэш — через историю о любви двух мужских персонажей, которая формально остаётся «всего лишь фанфиком». Это не «ложное сознание» авторов. Это не «бегство от реальности». Это объективная форма, в которой содержание, не находящее себе адекватной формы в существующих институтах, проговаривает себя на доступном ему языке. Не имея легитимного публичного языка для разговора о гендерной свободе, фикрайтерство создаёт свой язык, и на этом языке проговаривает то, что официальная культура замалчивает. Более того, превращённой формой является не только содержание, но и сама социальная организация фикрайтерства. Мы видели это: сообщество, которое существует внутри капиталистической платформы, одновременно зависит от неё и сопротивляется ей. Это не свободная ассоциация равных, но и не просто аудитория, потребляющая контент. Это именно превращённая форма: стремление к автономии, которое может существовать только в подчинённой, зависимой, несамостоятельной форме. Контр-номос есть превращённая форма автономии. Он не может полностью освободиться от господствующего номоса, но он создаёт внутри него зону, где действуют иные законы. Это не победа, но и не поражение. Это способ существования свободы в условиях несвободы. Однако, как мы и предупреждали, не все превращённые формы одинаковы. Некоторые из них переходят грань и становятся превратными. Если превращённая форма есть способ существования содержания в неадекватных условиях, то превратная форма есть способ его блокировки и извращения. Когда контр-номос застывает в фанон, который становится столь же авторитарным, как и исходный канон, а те, кто отклоняются от этого нового канона, подвергаются травле и исключению, — мы имеем дело с превратной формой. Живое идеальное здесь не просто существует в ограниченной оболочке, а умирает, застывает в догму. Фанон, который запрещает определённые пейринги, и сообщество, которое травит «неправильных» авторов, — это уже не превращённая форма автономии, а превратная форма гетерономии внутри самого контр-номоса. То же самое происходит с пейринговыми войнами. Конфликт между авторами, которые пишут разные пары, сам по себе не является патологией. Но когда этот конфликт превращается в систематическую травлю, в требование «запретить» определённые тексты, в создание атмосферы страха и нетерпимости, он становится превратной формой. Энергия сообщества, которая могла бы быть направлена на творчество и взаимную поддержку, направляется на взаимное уничтожение. Это не борьба за автономию — это её симулякр. Платформенное рейтинговое сознание представляет собой ещё одну превратную форму. Рейтинг сам по себе есть не более чем инструмент навигации. Но когда он становится единственной мерой ценности, когда авторы начинают писать «под рейтинг», когда читатели выбирают тексты исключительно по месту в топе, рейтинг перестаёт быть инструментом и становится господином. Практика отчуждается от агентов и начинает господствовать над ними как внешняя сила. Это не неизбежность, а результат определённых условий — и с ним можно и нужно бороться. Наконец, в зоне наибольшего риска находится феномен, который мы можем назвать фикрайтерским цинизмом. Позиция «я пишу только для себя, мне плевать на читателей» может быть защитной реакцией на травму, но может стать и превратной формой автономии. Автономия здесь подменяется атомизацией. Я не нуждаюсь в другом — значит, я свободен. Но это ложная свобода, свобода отшельника, а не гражданина. Подлинная автономия невозможна без взаимного признания, без сообщества, без дара и ответного дара. Фикрайтер, который отказывается от всего этого во имя «независимости», на самом деле отказывается от самой возможности автономии. Особого внимания заслуживает BTS-фикрайтерство, которое мы подробно анализировали ранее. Это, пожалуй, самая сложная и многослойная превращённая форма из всех, что мы рассматривали. Здесь содержание — стремление к подлинной эмоциональной связи, к аутентичности, к разрушению стены между «звездой» и «фанатом» — выражается в форме, которая одновременно и реализует это стремление, и подрывает его. Фикрайтер создаёт текст, основанный на образах реальных людей, и через этот текст устанавливает связь с другими читателями, которые чувствуют то же, что и он. Это подлинная общность, подлинное признание, подлинная автономия. Но эта же практика основана на парасоциальных отношениях — на иллюзии близости с теми, кто на самом деле недоступен. Она использует образы, которые сконструированы индустрией k-pop для извлечения прибыли. Она балансирует на грани между разотчуждением (создание своего смысла из чужого материала) и новым отчуждением (потребление сконструированных образов, которые эксплуатируют эмоциональные потребности фанатов). Это не значит, что BTS-фикрайтерство «плохое» или «неправильное». Это значит, что оно — превращённая форма в самом точном смысле этого слова: форма, в которой содержание может существовать только в таком виде, который одновременно его раскрывает и скрывает. И наша задача — не осудить эту форму, а понять её диалектику. Увидеть в ней и освободительный потенциал, и опасность. И то, и другое реально. И то, и другое заслуживает анализа. Итак, что же мы выяснили? Фикрайтерство есть царство превращённых форм — и одновременно лаборатория по их производству и распознаванию. Оно само существует как превращённая форма автономии. Оно производит превращённые формы гендерной и творческой свободы. Оно содержит в себе риск соскальзывания в превратные формы — догматизм, травлю, рейтинговое сознание, цинизм. Но именно поэтому оно и является школой. Потому что школа — это не место, где всё правильно. Это место, где учатся различать. И фикрайтер, который проходит через эту школу, приобретает способность видеть превращённые формы — не только в текстах, но и в жизни. Видеть, как содержание просвечивает сквозь оболочку. Видеть, где оболочка становится тюрьмой. Видеть, где живое превращается в мёртвое — и где мёртвое может быть оживлено. И это — ещё один навык, которому не учат в официальной школе. Навык чтения идеального. Навык распознавания форм. Навык, без которого невозможна никакая критика существующего порядка. Ведь существующий порядок — это тоже превращённая форма. Форма, в которой человеческие отношения приняли вид товарных, в которой живой труд застыл в мёртвый капитал, в которой свобода обернулась гетерономией. И тот, кто научился видеть это в фикрайтерстве, рано или поздно увидит это и в мире вокруг. А увидев — спросит: если форму можно распознать, то нельзя ли её изменить? Если оболочку можно взломать, то нельзя ли добраться до содержания? Если черновик можно переписать, то нельзя ли переписать саму реальность? Это и будет началом подлинной критики. Не той, что ругает существующее во имя идеала. А той, что вскрывает его внутренние противоречия, показывает его превращённый характер — и тем самым лишает его ореола естественности и вечности. Фикрайтер, пишущий свой текст, делает именно это. Он берёт канон — эту застывшую, овеществлённую форму, — и показывает, что она не вечна. Что её можно переписать. Что за ней стоит живая практика, которую можно продолжить. Он не просто критикует — он преобразует. Он не просто разоблачает — он создаёт альтернативу. В этом его сила. И в этом — его политическое значение, которое официальная культура так старательно не замечает. А мы — замечаем. Мы видим. Мы анализируем. И мы оставляем след.