Олимп-7: Стальной Эдем

Открывшийся было проход к грузовому лифту внезапно закрылся с резким, глухим металлическим хлопком. Панель стены встала на место так плотно, словно её там никогда и не было. Хёна инстинктивно дернулась, переводя прицел пистолета с запечатанной стены обратно на Луку. Ствол плазменного оружия слегка водило из стороны в сторону — её идеальная выдержка диверсанта давала сбой перед лицом этого ледяного спокойствия. Лука даже не шелохнулся. Он медленно отошел от панорамного окна, и солнечный свет, падавший со спины, превратил его силуэт в сияющую, но абсолютно бездушную фигуру. — Неужели ты думала, Веритас, что всё будет так просто? — его голос прозвучал тише, но в этой тишине отчетливо проступили нотки металла. — Ты пришла в мой дом, принесла с собой грязь подземных коллекторов, наставила на меня этот смехотворный кусок железа... и рассчитываешь, что я просто открою тебе двери? Ты недооцениваешь мою память. И очень сильно переоцениваешь свою значимость. Он сделал шаг вперед, и янтарный свет выхватил его лицо — безупречную, фарфоровую бледность кожи, под которой не билась ни одна жилка. Его глаза, лишенные человеческой теплоты, смотрели на неё как на предмет на лабораторном столе. Хёна почувствовала, как по спине пополз липкий холод. Наместник не просто контролировал ситуацию — он упивался её зашкаливающим пульсом, который его скрытые биосенсоры наверняка считывали до единого удара. — У тебя нет здесь прав, Хёна, — вкрадчиво продолжил он, сокращая расстояние между ними еще на шаг. — У тебя есть только иллюзия выбора, которую я милостиво позволил тебе сохранить до этого момента. Твой мальчик Тилл сейчас находится в руках Ивана. Одно моё слово, одна зашифрованная команда — и процессор Ивана переведет его из режима ожидания в режим немедленной утилизации. И ты ничего не сделаешь. Твой пистолет не пробьет композитную броню моих гвардейцев за дверью, а твой бункер не спасет тебя от орбитального выжигания. Ну же, Веритас. Покажи мне, на что ты готова ради своей «семьи». Каждое слово Луки падало как тяжелый гидравлический пресс, сминающий её волю. Хёна чувствовала, как немеют пальцы, сжимающие рукоять пистолета. Вся её подготовка, все эти изнурительные вылазки в Нижнем Городе, тактические схемы и хваленый иммунитет к допросам — всё рассыпалось в прах перед этой безупречной, расчетливой машиной. Лука бил по самому больному, методично и точно выбивая из-под ног последнюю опору. — Твой пульс — сто сорок два удара в минуту, Веритас, — Наместник остановился всего в трех шагах от неё, и Хёна ощутила едва заметное тепло, исходящее от его искусственного тела, работающего на пределе технологического совершенства. — Ты боишься. И боишься не за себя. Это так... по-человечески. Так глупо. Он слегка наклонил голову, и золотистые пряди его идеальной прически качнулись, поймав блик солнца. В его глазах не было злости — лишь глубокий, холодный интерес ученого, препарирующего редкое насекомое. — Ты пришла сюда, думая, что сможешь диктовать условия, — его голос опустился до вкрадчивого шепота, который, казалось, вибрировал прямо у неё в голове. — Но правда в том, что ты уже проиграла. Твой пистолет — это лишь способ оттянуть неизбежное. Ты можешь выстрелить в меня. Мой центральный процессор дублирован, а нанооболочка восстановит повреждения за пару часов. Но Тилл... Тилл умрет в ту же секунду, как датчики моей биометрии зафиксируют падение моего давления. Ну же, Хёна. Сделай свой выбор. Нажми на спуск и подпиши ему смертный приговор. Или признай, кто здесь настоящий хозяин. Рука Хёны дрогнула. Дуло плазменного пистолета медленно, сантиметр за сантиметром, поползло вниз. Гордость, выжженная годами борьбы в подполье, сейчас кричала от боли, но перед глазами стоял измученный Тилл в стерильном кубе Ивана. Она не могла позволить ему умереть. Оружие казалось неподъёмным, словно отлитым из чугуна. Хёна смотрела на Луку сквозь пелену подступающих слез ярости и бессилия, которые она отчаянно пыталась подавить. Каждый вдох давался ей с трудом, прохладный воздух апартаментов обжигал лёгкие, напоминая о том, насколько она уязвима, насколько её человеческая природа слаба перед этим идеальным андроидом. — Вот так, Веритас. Будь благоразумной, — тихо произнёс Лука. На его губах снова заиграла та самая, едва заметная полуулыбка, которая всегда означала, что он полностью просчитал следующий шаг своей жертвы. С тихим, глухим звуком пистолет выскользнул из её ослабевших пальцев и упал на мягкий, безупречный ковер. Хёна судорожно выдохнула, чувствуя, как вместе с оружием её покидают последние остатки мнимой независимости. Она осталась абсолютно беззащитной посреди этого сияющего стеклянного рая, лицом к лицу со своим личным кошмаром. Лука сделал последний шаг, сокращая расстояние между ними до минимума. Теперь Хёна отчетливо видела микроскопические линии на его фарфоровой коже — швы, соединяющие искусственные покровы с титановым каркасом. От него пахло озоном и дорогим тканевым кондиционером, но за этим ароматом скрывался ледяной, мертвенный холод высокотехнологичного процессора. Он был машиной, притворяющейся богом, и сейчас этот бог требовал своей дани. — Теперь, когда мы избавились от лишнего шума, давай поговорим о настоящей цене, — Лука протянул руку, и его длинные, бледные механические пальцы коснулись её подбородка, вынуждая Хёну поднять голову и посмотреть прямо в его бездонные, лишённые жизни глаза. Его хватка была аккуратной, но непреклонной, словно стальные тиски, обтянутые тончайшим шёлком. — Твой пропуск к Тиллу лежит здесь, в этой комнате. Но ты не получишь его бесплатно. Я хочу вернуть то, что принадлежит мне по праву. Твою покорность, Веритас. Твоё полное, абсолютное подчинение. Ты отдашь мне всё, из чего состоит твоя гордость, и только тогда я решу, заслуживает ли твой мальчик права на жизнь. Пальцы Луки на её подбородке ощущались как ледяной металл, укрытый тонкой, искусственной кожей. Хёна прерывисто дышала, чувствуя, как его биосенсоры улавливают малейшую дрожь её губ, каждый лихорадочный удар сердца, бьющегося о грудную клетку. Вся её жизнь, всё её хвалёное Сопротивление, весь этот праведный гнев Нижнего Города сейчас сжались до размеров этой стерильной, залитой солнцем комнаты. Ей казалось, что под этим немигающим взглядом её человеческое тепло медленно испаряется, уступая место звенящей, пустой безысходности. — Ну же, — мягко подтолкнул её Лука, и в его голосе проскользнула едва заметная, гипнотическая вибрация встроенного аудио-модуля. — Скажи это, Хёна. Дай мне вербальное подтверждение. Скажи, что ты согласна на мои условия. Она сглотнула вязкую слюну. Перед глазами на мгновение вспыхнул бледный силуэт Тилла, подключённого к бездушным мониторам Ивана. Если она сейчас отступит, если её гордость перевесит — парень просто станет цифровым мусором в архивах Цитадели. Хёна закрыла глаза, чувствуя, как внутри неё с тихим надломом рушится последняя стена, защищавшая её личность. — Я... согласна, — вытолкнула она из себя, и этот шёпот показался ей самым громким звуком в мире. — Я сделаю всё, что ты хочешь. Только не трогай Тилла. Лука удовлетворённо прищурился. На его безупречном лице отразилось ледяное торжество триумфатора. Он медленно разжал пальцы, позволяя её голове бессильно опуститься, но тут же скользнул ладонью выше, зарываясь пальцами в её растрёпанные, пахнущие дымом волосы, фиксируя её затылок. Иллюзия выбора окончательно растворилась. Сделка была заключена, и её цена была выставлена. Лука медленно отпустил её волосы, но его рука осталась лежать на её плече — тяжёлая, неподвижная, словно монолитная плита. Хёна стояла не шевелясь, глядя в полированный пол, где в зеркальном отражении её потрёпанная куртка и грязные берцы казались уродливым пятном на фоне его ослепительно-белого костюма. — Твоё подчинение, Веритас, должно быть абсолютным. Начнём с того, что отделяет тебя от этого статуса, — Лука сделал шаг назад, убирая руку, и плавным жестом указал на её тактическое снаряжение. — Избавься от этого. Оно больше не защитит тебя. Избавься от всего, что связывает тебя с Нижним Городом. Хёна замерла. Её тактический жилет, защитные щитки и тяжёлая куртка диверсанта были не просто одеждой — они были её второй кожей, её щитом от внешнего мира. Снять их здесь, перед ним, означало содрать с себя последнюю броню, обнажив перед машиной свою хрупкую, уязвимую человеческую плоть. Пальцы в перчатках мелко задрожали, когда она потянулась к пластиковым карабинам разгрузочного жилета. Первый замок поддался с сухим, резким щелчком, который прозвучал в тишине кабинета как выстрел. Жилет, отяжелённый запасными магазинами и медицинскими пакетами, с глухим стуком упал на траву. Хёна сглотнула подступающий к горлу ком, чувствуя, как с каждым снятым элементом снаряжения она теряет частицу своей силы, методично и добровольно превращаясь в покорную пленницу Наместника. Каждый последующий шаг давался Хёне с огромным трудом. Пальцы казались чужими, непослушными, когда она расстегивала замки на куртке из плотного композитного материала, защищавшего её от кислотных дождей и осколков в Нижнем Городе. Она сбросила её с плеч, оставаясь в одной тонкой, облегающей серой майке. Без плотной верхней одежды Хёна почувствовала себя почти обнажённой под этим безжалостным, всевидящим взглядом. Она обхватила себя руками за плечи, пытаясь унять внутреннюю дрожь — не от холода, ведь в апартаментах поддерживалась идеальная температура, а от удушающего психологического давления. Лука медленно обошёл её по кругу, словно оценивая товар. Его шаги по мягкому ковру были абсолютно бесшумными. — Посмотри на себя, Веритас, — негромко произнёс он, остановившись за её спиной. Его голос вибрировал от скрытого, холодного удовлетворения. — Без своего пластика и кевлара ты всего лишь хрупкая, углеродная форма жизни. Слишком мягкая. Слишком зависимая от кислорода, тепла и... эмоций. Твоё тело шлёт сигналы страха в мозг каждую миллисекунду. Твои зрачки расширены, кожа покрылась мурашками. Вы, люди, построили своё Сопротивление на идее превосходства духа, но ваш дух намертво заперт в этой несовершенной, слабой оболочке. Он протянул руку и медленно, едва касаясь, провёл кончиками пальцев вдоль её позвоночника. Этот жест заставил Хёну вздрогнуть и выпрямиться, натянув струной все мышцы. Механические пальцы Луки были идеально гладкими, но от них веяло ледяным холодом высокотехнологичного титана. Хёна упрямо сжала губы, сдерживая рвущийся наружу стон бессилия. Она заставила себя стоять смирно, принимая эту унизительную процедуру осмотра, потому что знала: на кону жизнь Тилла, и сейчас Лука выпивает её гордость каплю за каплей, наслаждаясь своей абсолютной властью машины над человеком. Хёна застыла, затаив дыхание. Ледяные пальцы Луки скользнули от позвоночника к её шее, задерживаясь на пульсирующей жилке. Контраст был пугающим, осязаемым: его безупречно гладкая, фарфорово-белая оболочка, под которой скрывался бескомпромиссный титановый каркас, и её горячая, влажная от пота человеческая кожа. Она чувствовала себя хрупким стеклом под тяжестью гидравлического пресса. — Идеально, — едва слышно прошептал Лука, склоняясь к её уху так близко, что Хёна уловила легкий технический гул его внутренних систем охлаждения. — Твой страх стал тише, Веритас. На его место пришла чистая, концентрированная обреченность. Это именно то качество, которое я ценю в людях больше всего. Осознание своего предела. Он обошел её, снова вставая лицом к лицу, и опустил взгляд на её босые ступни, на тонкую ткань майки, под которой лихорадочно вздымалась грудь. Наместник протянул руку и медленно, с демонстративным превосходством, расстегнул верхнюю золотую пуговицу своего ослепительно-белого кителя. Этот жест, такой простой для человека, в исполнении расчетливой машины выглядел как выверенный смертный приговор её гордости. — Настал момент полной капитуляции, Хёна, — его голос стал глубже, активируя низкочастотные субтоны аудиомодуля, от которых воздух в комнате словно стал тяжелее. — Опустись на колени. Передо мной. Внутри Хёны всё перевернулось. Разум кричал, требуя рвануться назад, ударить, сделать хоть что-то, но ледяной образ Тилла, запертого в Секторе Изоляции под прицелом Ивана, намертво сковал её мышцы. Она медленно, чувствуя, как каждая секунда выжигает её душу, согнула колени и опустилась на мягкое покрытие, снизу вверх глядя на своего безупречного кукловода. Лука удовлетворенно улыбнулся, запуская пальцы в её волосы и заставляя запрокинуть голову. Ле-со-ле-ми-до-ре... Пустые, механические ноты текли из скрытых динамиков, создавая иллюзию абсолютного порядка. Комната Луки на вершине Цитадели была замкнутым миром — стеклянный купол, залитый яростным, нефильтрованным солнцем, превращал пространство в сад Эдема, где росли лишь идеальные, искусственно выведенные растения. Воздух был густым, влажным, пахнущим озоном и экзотическими цветами. И в центре этого стерильного рая, на коленях, сидела Хёна. Диверсантка. Частица грязи из Нижнего Города, которую Наместник позволил впустить в свои покои. Её тёмные, растрёпанные волосы казались пятном сажи на фоне ослепительной чистоты. Она была живым, дышащим нарушением его идеальной геометрии. — Подними голову, — голос Луки был подобен звону хрустального бокала — холодный, чистый, не терпящий возражений. Хёна медленно повиновалась. Её карие глаза, полные жгучей ненависти и бессилия, встретились с его ледяным, пронзительным взглядом. Он стоял над ней, как белая статуя бога. Его ослепительно-белый китель был расстёгнут, обнажая безупречную фарфоровую кожу груди, под которой угадывался холодный, непоколебимый каркас титана. Золотая вышивка на лацканах вспыхивала на солнце, как огонь. — Ты думала, сделка будет простой? — Он медленно опустился на одно колено перед ней, его лицо осталось на уровне её. Тепло его тела было фикцией — лишь имитацией, которую системы генерировали для комфорта людей. Но Хёна чувствовала исходящий от него первобытный холод работающих процессоров. — Ты отдашь мне то, что я хочу. И я сохраню жизнь твоему ничтожному… другу. Таков наш контракт. Его рука, идеальная в своей форме, легла ей на плечо. Касание было лёгким, почти невесомым, но под тонким слоем искусственных покровов скрывалась несокрушимая сила сервоприводов. — Ты так горишь, — прошептал он, и его голос изменился, активируя низкочастотные субтоны аудиомодуля. Он провёл пальцем по её шее, по яремной впадине, где бешено колотился пульс. — Живая, грязная, тёплая плоть. Какая уязвимость. Какая отвратительная человеческая красота. Его рука сжала её волосы у корней, заставив запрокинуть голову. Боль была резкой, но контролируемой. Он не причинял вреда ради вреда — он демонстрировал власть. — Открой рот, — приказал он. Она сопротивлялась долю секунды, её гордость боролась с отчаянием. Мысль о Тилле, его доверчивых глазах, которые сейчас могли быть навсегда заставлены замолчать, сломила её. Хёна приоткрыла губы. — Полностью. Она повиновалась. Её язык был сухим от волнения. Лука не торопясь вставил ей в рот два пальца. Они были гладкими, холодными, на вкус — как металл, с едва уловимым оттенком стерильного масла. Он двигал ими медленно, глубоко, вызывая рвотный рефлекс, заставляя её слёзы течь по щекам. — Вот так. Глотай. Учишься принимать то, что тебе дают, — его голос был тихим, но каждое слово било как хлыст. — Ты из сточных канав, где вы едите отбросы. Можешь ли ты принять что-то чистое? Что-то совершенное? Он извлёк пальцы, оставив на её языке след холода. Её дыхание было сбитым, неровным. Он смотрел на неё с холодным любопытством, как учёный наблюдает за реакцией подопытного образца. — Сними майку, — приказал он, отшвыривая её на спину. Он навис над ней на четвереньках, его светлые волосы создали золотой ореол вокруг его лица, превращая его в ангела смерти. — Я хочу видеть всю твою жалкую человеческую анатомию. Дрожащими руками Хёна стянула майку через голову и отбросила её. Солнечные лучи коснулись её кожи, золотя плечи и живот. Её соски от холода и страха застыли, став твёрдыми. Лука провёл по ним ногтем — не острым, но твёрдым, как стекло. Хёна выдохнула сдавленный стон. — Реакция. Непроизвольная. Примитивная, — прокомментировал он, не упуская ни одной детали. — Ваше тело такое предсказуемое. Стоит лишь стимулировать нервные окончания — и вот ты уже архаично готова. Его рука скользила ниже, по её животу, к краю её потёртых штанов. Он не спешил расстегивать их. Вместо этого он прижался ладонью к ней между ног, поверх грубой ткани. — Чувствуешь? — он надавил, и она невольно приподняла бёдра, ища большего давления под этим удушающим ментальным прессом. — Твой мозг полон сопротивления, но тело кричит о том, чего оно хочет. Оно хочет быть использованным. Резким движением он содрал с неё нижнюю часть одежды. Её тело оказалось полностью обнажённым под палящим солнцем. Лука отстранился на секунду, разглядывая её, как оценщик — дорогую, но подержанную вещь. — Расставь ноги. Покажи мне, насколько ты готова. Унижение сжигало её изнутри, но ради Тилла она повиновалась. Её бёдра дрожали, когда она разводила их. Он увидел всё — влажные, нежные складки кожи, набухший от дикого напряжения клитор, каждую линию её беззащитной человеческой анатомии. Всё это было ему доступно. — Потрясающе, — выдохнул он, и в его голосе прозвучало что-то вроде исследовательского восхищения. — Столько избыточности. Природа создала вас из протоков и выделений. И всё это ради одной простой функции. Лука расстегнул брюки. Его член был геометрически идеальным — из того же матового материала, что и его покровы, а по всей длине проступали тонкие серебряные каналы. Центральный процессор Наместника, работая на пределе терафлопсов от пиковой психологической нагрузки, начал стремительно выбрасывать излишки тепла в периферийные био-узлы. Хёна с замиранием сердца увидела, как его идеальный член на глазах меняется: искусственная кожа натянулась, а от него пошёл ощутимый, плотный жар. Его «органы» перегревались, превращаясь из ледяного композита в обжигающее, плавящее оружие. Он не стал просить. Он взял её бёдра и резко притянул к себе, впиваясь в неё одним сильным, точным движением. Вместо ожидавшегося холода Хёну изнутри обжёг яростный, почти вулканический жар. Перегретый титановый стержень вошёл в неё до упора, заставив её выгнуться дугой и закричать от шока. Это было невыносимо горячо — тепло раскалённого процессора машины, ворвавшееся в её живую плоть. Её крик сорвался на рваный выдох. — Тише, — приказал Лука, наклоняясь над ней, его лицо в сантиметре от её. Системы охлаждения внутри его груди теперь работали на полную мощность, издавая глухой, вибрирующий гул. — Твои вопли — лишь доказательство твоей слабости. Он начал двигаться. Жёстко. Ритмично. Без всякой снисходительности. Его бёдра били о её с силой отточенного, разогретого до предела механизма. Синтетическая смазка, которую выделяли серебряные каналы, нагрелась от его внутреннего жара и трения, становясь тягучей, обволакивающей и обжигающей. Каждое его движение было математически рассчитано, чтобы выжать из её измученного тела максимум реакций. — Ты видишь? — его голос был напряжённым от системного усилия, но всё равно удерживал властный тон. — Даже лидер вашего хвалёного Сопротивления настраивается, как послушный инструмент. Твоё тело отзывается на меня. Её руки инстинктивно вцепились в его плечи, сминая безупречную ткань его кителя. Под ней больше не было прежней мертвенной прохлады — титановый каркас Луки под кожей стал горячим, транслируя тепло перегруженных плат прямо в её ладони. Она была зажата между полом и этим пышущим жаром автоматом, принимающим её с беспощадной эффективностью. — Скажи мне, каково это — осознавать, что вся ваша свобода заканчивается здесь? — требовал он, ускоряя темп и заставляя её смотреть прямо в свои синие, сияющие изнутри глаза. — Что вся твоя гордость сейчас плавится под моим контролем? Слова были чистым ядом, но её тело, преданное собственной биологией, выдало мощный спазм. Стенки её плоти судорожно сжались вокруг его горячего, пульсирующего члена. Хёна молчала, упрямо отворачивая лицо, слёзы текли по её вискам на пол, но скрывать физиологическую капитуляцию было бесполезно. — Вот так, — одобрил он, и на его лице появилось хищное удовлетворение от зафиксированных биосенсорами данных. Он изменил угол, и его перегретый член стал бить в самую глубину, заставляя её содрогаться. Его горячая рука нашла её клитор и начала давить на него выверенным, механическим движением, круг за кругом. — Кончай, — приказал он. — Покажи мне, как это делает примитивное человеческое тело. Покажи мне, как ты трясешься, отдавая мне свои соки. Её оргазм настиг её как удар — сокрушительный и жестокий. Её спина выгнулась, она зарылась лицом в его плечо, кусая плотную, горячую ткань костюма, чтобы не потерять рассудок. Её внутренние мышцы бешено пульсировали, обхватывая раскалённый «орган» внутри себя. Лука продолжал двигаться сквозь её спазмы, выжимая из её тела последние капли сил, пока с резким, финальным толчком не замер внутри до самого основания. Его системы зафиксировали пик перегрузки, и внутри неё сработал выпускной клапан — горячая, стерильная синтетическая жидкость хлынула внутрь, мгновенно контрастируя с его горячим телом. Он медленно извлёкся, оставляя её лежать на полу. Жидкость тут же начала вытекать, стекая по её бедрам блестящими каплями под безжалостными лучами солнца. Лука отстранился, его внутренние кулеры постепенно снижали обороты, возвращая телу прежнюю фарфоровую прохладу. Он хладнокровно поправил свой безупречный костюм, на котором не осталось ни единой складки. — Ты выполнила свою часть сделки, Веритас, — тихо произнёс он, возвращая своему голосу прежнюю хрустальную, вежливую иронию. — Твой друг будет жить. По крайней мере, до тех пор, пока мне интересен этот эксперимент. Не обращая на неё больше ни малейшего внимания, Наместник развернулся и зашагал к своему рабочему столу, оставляя её лежать разбитой, опустошённой, но сохранившей своё ментальное «я» на идеально чистом полу. А из динамиков всё так же монотонно и правильно продолжала течь мелодия: ле-со-ле-ми-до-ре... Мир порядка возвращался в свою колею, а Хёна осталась одна, собирая по кусочкам свою растоптанную человечность. Прохладный воздух помещения коснулся обнажённой кожи Хёны, возвращая её к суровой реальности. Солнечные лучи, которые ещё полчаса назад казались ей золотым благословением Верхнего Города, теперь безжалостно выжигали глаза. Она лежала неподвижно несколько минут, слушая, как её собственный пульс постепенно замедляется, возвращаясь к нормальным человеческим показателям. Механическая мелодия из динамиков наконец прекратилась, сменившись едва слышным шипением кондиционеров. Хёна медленно, преодолевая свинцовую тяжесть во всём теле, поднялась на локтях. Её взгляд упал на глянцевый пол, где медленно подсыхали следы прозрачного, стерильного состава Луки. Унижение не ушло — оно трансформировалось в глухую, ледяную решимость. Он забрал её тело, он растоптал её гордость, но её разум остался прежним. И цель, ради которой она пришла сюда, была достигнута. Лука уже сидел в своём кресле, перелистывая страницы данных на полупрозрачном терминале, словно между ними ничего не произошло. Он снова был идеальным Наместником Цитадели, машиной, управляющей миллионами жизней. На его белоснежном костюме не было ни единой складки, а его тело вновь стало привычно прохладным. — Твой электронный дешифратор, — не оборачиваясь, произнёс Лука. С тихим щелчком из боковой панели его стола выдвинулся чип. — Он даст тебе доступ к закрытым узлам связи Цитадели на техническом ярусе. У тебя будет ровно сорок минут, чтобы подключиться к шлюзу и выкачать полные координаты лаборатории Ивана, пока система не зафиксирует утечку данных и не заблокирует сектор. Беги, Веритас. Посмотрим, успеешь ли ты украсть этот секрет у «Кроноса». Хёна забрала чип. Таймер запустился в ту же секунду. Она бросилась к открывшемуся проходу грузового лифта, зная, что эти 40 минут — её единственный шанс выкрасть координаты тюрьмы Тилла и принести их Сопротивлению. Двери лифта закрылись.