Меньше, чем ничего

Тебе кажется, Жан сидит совсем печальный. Он выпил не меньше твоего, но алкоголь подействовал иначе. Напряжённые плечи, задумчивый взгляд на вымазанную мятнами скатерть. Что он там расследует, кусая губы и покачиваясь едва заметно? Чёрный метроном на серой кухне. –Все хорошо? Ты грустный... – не знаешь, стоит ли его трогать, но проводишь рукой по волосам. Если вы одни, Жан не сопротивляется почти никогда даже трезвым. Ему либо нравится, либо всё равно. Сейчас, когда пьян, точно нравится: он оттаивает и смотрит растерянно и почти виновато. Потом готовится ответить что-то, но, вздохнув, замолкает и обдумывает. Сколько ему нужно выпить, чтобы расслабиться? Он не двигается, даже когда ты лезешь языком в его рот, чтобы поискать, где спрятали ответ. Просто опускает челюсть и прикрывает глаза, не ругается даже и не отталкивает. Можно погладить по щеке и остаться без откушенных пальцев. Ты его обнимаешь, но он только называет тебя свиньей без энтузиазма, очень тихо. Ломанные ногти слабо царапают по спине, потом Жан сдается. –Нападаешь? –Нет, – отвечает вяло, без выражения. Дора говорила, что в каждой женщине должна быть загадка. Твой сателлит-офицер совсем не дама. Голос у него грубый, движения нескладные, нервные и иногда, с тобой, неловкие, словно бы ему выдали чужое тело. Он раздражительный и не терпит, когда не слушают. Раньше жаловался на коллег, делился планами на дыру в голове того, кто не угодил сегодня. Теперь молчит и, стоит тронуть, ругается. Он не любит сантиментов, чужие эмоции вызывают у него ужас. Если ты плачешь – топчется на месте в нерешительности. Жан перестал понимать, что делать с тобой. Один раз даже шмыгнул носом и отвернулся за компанию, больше нет. С опытом пришло понимание, что с твоей тушей нужно обращаться, как со звериной: нянчиться, давая четкие указания. Встань, Гарри, брось, сядь, ляг. Ты почти не дышишь, когда он вдруг двигается ближе: боишься спугнуть. Жан залезает на колени и опускает лицо в шею, щекотно дышит туда. Тебе часто кажется, что реальность представляет собой некий пластилин, а ты забываешь, что умеешь менять его форму. Не хочешь принимать факт влияния на мир и не веришь, будто последствия существуют. Но последствие прямо сейчас целует тебя смазанно в ухо. Ты вылепил из Жана что-то своё и не заметил. Наверное, он сам не обратил внимания, что превратился в странное архитектурное сооружение, позволив тебе вносить коррективы. Сателлит-офицер липнет к твоему телу и лениво трется щекой о бакенбарды. Ты ласково пересчитываешь позвонки пальцами: от шеи к пояснице. На нем только незастегнутые штаны, надетые в четыре руки. Мурашки ползут по бледной коже, ты ловишь их и зажимаешь ладонью. –Идем. –Куда? –Кровать. Жан недовольно мычит, цепляется за недопитую бутылку. Тоже понимает, что ему мало. Вы придерживаете друг друга, совершая паломничество от кухни до постели, запинаясь о святыни. Твои тряпки цепляются за жанову ногу, стертую форменными туфлями. Получить в РГМ что-то по размеру – чудо. Он садится на матрас осторожно, словно забежал в гости в первый раз и еще не знает правил нового места. Ты едва удерживаешь себя от порыва снова его обнять, поговорить, спровоцировать на реакцию. Ты не выдерживаешь в молчании и пятнадцати секунд, потому что слышишь собственные мысли. Тишина разъедает, заползая под солнечное сплетение: звездному копу не нужна Серость, чтобы сходить с ума и видеть прошлое наяву, даже чужое. Можно посмотреть на человека, как Дик Маллен, раскрыв дело по смозоленным пальцам, шрамам, жестам. На Жане много подсказок: ожоги и рубцы, мутные глаза и немного отросшая борода. Уставший, но готовый выжать из себя ещё. Завтра он будет смотреть на тебя укоризненно и зализывать волосы перед работой. Не станет улыбаться шуткам, начнет мучительно думать, с остервенением запихивая пуговицы в петли. Точно пропустит одну, потому что будет злиться на тебя и на себя самого. Потом начнет застегивать на бегу, ничего кроме "мы опаздываем" не сказав. Ему не нравится трепаться попусту. Ты всё вытягиваешь честным трудом, потому что всегда чувствовал чужое настроение и уверенно пользовался этим. Вместо Гарри чаще был Клоуном, получающим внимание без труда. Даже самые маразматичные преподаватели прощали тебе мелкие хулиганства, а приятели слушали несмотря на безмозглость выбранного лидера. Ты бы мог собрать вокруг себя кучу таких выходных друзей, появляющихся из ниоткуда и убегающих в никуда, как делал раньше, но пустота среди них разрастается, а тишина становится ещё более глухой, переходя границу, где, казалось бы, нельзя быть меньше, чем ничего. Это почти пугает, насколько ты себя ненавидишь и как умеешь быть уверенным в любой мысли, утягивая за собой людей. Можно бесконечно посыпать голову пеплом, а потом отряхнуться, поймав волну, вскипевшую в сознании. Жалкий и суперзвёздный одновременно. Буйный рассудок постоянно изгибается, принимая формы, которых ты сам не ожидаешь. Одно время мямлишь, убеждённый, что ничего кроме дерьма не вылетает из твоего рта. Потом проживешь странный приступ – завоевуешь расположение самых неразговорчивых, красуясь в полученном внимании и лавируя на интуиции с внезапно включающейся логикой. Иногда ты уверен, что влез в мир случайно, не получив значимой шестеренки в голову. Вполне нормальная человеческая потребность – искать утешения в обществе. Но твой паразитизм облигатный. Это потустороннее ощущение неправильности виснет на хриплом горле, пока ты улыбаешься, общаясь с нормальными людьми, чтобы чувствовать себя им подобным. Чтобы они не молчали и доказывали твою реальность. Что случится, если ты заткнешься и останешься наедине с мыслями? А если трезвый? Ты растворишься в действительности и без Серости. Ты забыл, как это, когда контролируешь, и мысли не разлетаются по голове. В последние годы притворялся для Доры, но даже так не был ничем кроме нескладного зачатка человеческого с рвущимся через рот потоком эмоций. Она любила, потому что была молодой и глупой. Закрывала глаза, принимая попытку быть настоящим за задор и любовь к жизни. Ты был моложе, ты был крутым на остановке, где вы встретились. Шум не давил на уши, земля не уходила из-под ног, и мир казался цельным, а не бесконечно утекающим. Теперь реальности слишком много, несмотря на то что ты, как и любое существо, можешь принять действительность только частично. Субъектность личности должна бы ограничить впитываемое из мира, но это давно перестало работать. Ты оголённый нерв, и все мелочи откликаются внутри кажущимся важным знаком. Потом это кончится, как всегда. Станешь говном на ногах, игнорирующим самые важные сигналы. Что-то не так с реальностью или с твоим износившимся мозгом? Вы лежите молча какое-то время. Жан тут же прикрывает глаза, а ты смотришь в потолок, словно увидел в проводке послание. Продавленный матрас сближает еще больше, потому что вы оба скатываетесь к центру. Жан дышит медленно, иногда поднимается: хочет немного глотнуть из бутылки, морщится, валится на подушку опять. Ты не достал ничего лучше водки. Это не любовь, это первобытное, самое простое выражение благодарности и привязанности. Ты целуешь вены найденной под одеялом руки. С Дорой было совсем иначе. Жан тебя не вдохновляет на подвиги, не чудится чем-то недостижимым. Он просто есть здесь и сейчас, и смотрит на тебя печально, как уличная собака, силясь понять, что ты имеешь в виду своей нежностью. Ему тоже не хватает деталей в голове. Ты пока не понял, каких, но уже чувствуешь. Его сознание движется в сторону катастрофичного почти всегда, и даже ты не осмеливаешься ныть, когда слушаешь. Кажется, вставь мрачный, искренний комментарий – Жана совсем не хватит. Только дашь ему новую ступеньку к выстроенному в голове аду помимо уже имеющегося на каждой изоле. Тебе вдруг становится страшно от мысли, что однажды офицер не придет в участок, а потом поступит вызов, на который Дюбуа с плохо скрываемым сочувствием запретят выезжать. Ты ищешь в темноте его лицо, не желая погружаться в странные картины, только придуманные. Вы опять целуетесь, хотя, будет вернее отметить, что ты не особенно попадаешь в рот Жана и скорее облизываешь его, шумно дыша. Он очень тихий. Зажимался и отворачивался даже час назад, когда твоя голова была между его ног. Вы бы могли вместе упиваться унынием. Ты не чувствуешь пустоты, заполняя себя им. Ты бы мог докручивать его самобичевание и ожидание худшего исхода, потому что Жан – твоя интроспекция. Иногда у вас одни мысли на двоих. Тебе очень хочется утянуть его туда же, где сам гниешь и распухаешь, как утопленник. Он ставит бутылку на пол. Стекло в тишине зловеще звенит. Потом утыкается лицом тебе в грудь. Прохладная рука забирается на спину и осторожно гладит по кривому маршруту. Отдаешь свою часть одеяла ему, чтобы накрыть получше. Жан спокойно вздыхает вместо благодарности. Сейчас ты пьян и уверен, что не можешь позволить себе закончить начатое. Жан не заслужил быть таким же, как ты. Он до смешного честный и собранный, манерный, но знающий уже забытые тобой оскорбления. Его очаровательное стеснение перемежается с какой-то даже жуткой настойчивостью. Он расшибется, но сделает, потому что твой сателлит-офицер на самом деле хороший человек с расшатанными нервами. Зачем вообще пошел в РГМ? Глупый. Ты не хочешь, чтобы напарник был с тобой в каше, размазанной по черепу вместо мозга. В этот момент мечтаешь исчезнуть и никогда его не встречать. Ты ненавидишь себя сильнее обычного, когда чувствуешь, что Жана трясет, а на груди влажно. Он разозлится, если что-нибудь сказать, и сделает вид, что ничего не было, сбежав на диван. Поэтому приходится его молча гладить и прижиматься поближе. Наобещаешь, что станешь лучше – добьешь. Он ведь поверит тебе сейчас, размазанный и уставший, а потом снова разочаруется. Ты рад, что алкоголизм позволяет при таком количестве выпитого всё помнить. Забудешь эти мысли – потеряешь что-то важное. Тебе тяжело думать, но чувство, что так правильно, прочно заседает в голове. Жан наконец-то засыпает. Ты улыбаешься, представляя себе, как завтра он будет бесконечно умываться, пытаясь исправить опухшие глаза. Из окна тянет свежестью. Кажется, будто что-то действительно может наладиться, хотя бы на время, которое у вас осталось.