Стигматы

Андрей бросил. Завязал. Он в этом уверен. Колени трясутся. Конкретно сейчас они трясутся так, что он сидит на корточках, зажавшись в углу кухонного гарнитура — лбом к холодной дверце шкафчика. Андрей не смог найти в себе силы доползти до дивана. В груди пустота, выжженная тревогой. Сердце бьётся как проклятое, Андрей сжимает челюсть до скрежета, пытаясь остановить дрожь. Паршиво. Как же паршиво. Лезть на стену и закинуться — единственное, чего хочется. Федор должен быть где-то рядом. «Пошел в душ, или сел поработать в комнате» — мысленно повторяет Андрей, но тревогу заткнуть невозможно. Последние месяцы Федор не отходил далеко, не оставлял Андрея одного. Значит, он здесь. Конечно, здесь, где же ещё. Он не мог его бросить. Андрей приподнимается — ноги держат плохо, координировать движения тяжело, но он тянется вверх, хватаясь за столешницу. Дрожащей рукой дёргает ручку шкафчика — пластик ходит ходуном, пальцы не слушаются. Внутри, за банками с крупой и коробкой чая, лежит блистер. Не прозрачный аптечный, а матовый, серый, словно стесняющийся собственного содержимого. Андрей выуживает его, поднося к глазам. Шесть таблеток осталось. Три — это нормально. Четыре — это много. Шесть — это привет. Он обламывает одну, потом другую, не глядя на название — он и так знает его наизусть. Теперь на ладони щедрая горсть: он запрокидывает голову, запивая комок во рту водой. Глотать трудно. Жаль, что все не как в фильмах, где главный герой принимает дозу и тут же ловит приход — мир расплывается цветами радуги, глаза закатываются и напряжение отпускает под красивый саундтрек. В реальности — тишина. Транквилизаторам нужно время, чтобы подействовать, чтоб обмануть рецепторы. В голове пустота, и самое страшное в ней — беспомощность: вернуть уже ничего нельзя, но ты ещё не ощутил эффекта. Ни тумана, ни расслабленности. Только ясное понимание: сейчас ты все ещё трясёшься. На полу в углу, с мокрой спиной и глоткой, сдавленной спазмом. И вот ты сидишь, ждёшь, пока химия сделает свое грязное дело. Притупит остроту, снимет напряжение. Но время тянется мучительно медленно. Семь минут. Четырнадцать. Двадцать две. Таблетки не торопятся; у них свой ритм — вязкий, равнодушный. Андрей смотрит на свои руки: они все ещё дрожат, сердце бьётся в горле. Он обхватывает плечи руками, утыкаясь лбом в колени. Начинает считать вдохи. Тридцать одна минута. Сорок шесть. Голова идёт кругом, и угол, в котором он сидит, внезапно кажется ловушкой. Ещё через десять минут он понимает, что не сможет больше сидеть здесь. Поднимается, держась сначала за столешницу, потом за косяк, за стены. Путь до комнаты кажется восхождением на вершину; с каждым поворотом он теряет равновесие, останавливается, хватаясь за мебель, старается выровняться. Федор. Где Федор.. Пятьдесят две. Андрей падает на кровать, поджимает колени к груди. Выдыхает, прикрывая глаза. Легкая расслабленность, наконец, доходит: звуки становятся чуть тише, чуть менее острыми. Час шесть минут. Он не понимает, в какой именно вдох дрожь уходит из поясницы. Прислушивается к стихающему шуму в голове. Сначала дышать становится легче; окружающая действительность не кричит, а шепчет, голова больше не кружится так сильно. Веки тяжелеют; он лежит и думает о том, в какой момент его жизни что-то пошло не так. Опасно, он знает. Только не сейчас. Он только начал дышать. Потом приходят мысли о Федоре. Том, чьи руки всегда держат его в такие моменты. О том, кто не даёт запаниковать. А был ли он вообще? Мысли о нем смывает теплой водой — конечности постепенно становятся ватными. Глаза закрываются, тело расслабляется окончательно. Он выдыхает в последний раз и проваливается — сразу глубоко, не пытаясь сопротивляться усталости. Она накрывает, как тяжёлое, мокрое одеяло — давит, но не душит. В замке отдаленно, почти стыдливо, гремит ключ. Кажется, или нет? Андрей бросил. Он завязал. Он в этом уверен. И его трясёт. От страха, ужаса осознания.