Фармацевт

Аптека, вечер. Кап. Кап. Кап. Каждые две секунды, последние полчаса — нет сил закрыть кран. До конца смены пятнадцать минут. Дверной колокольчик противно звенит — очередные покупатели. Андрею приходится встать и выбраться из своего укромного уголка средь полок с фармой и всякими странными приблудами. — Здравствуйте, — он выходит, вертит в пальцах упаковку гематогена. Напротив — высокий, темноволосый, кудрявый. На лице татуировки, взгляд убийственный. Но тощий пиздец, употребляет, очевидно. Федорович вздыхает. Опять. Каждый. Ебаный. День. Они приходят как по расписанию. Сменяют друг друга: этот с татухами, потом лысый, потом тот, что на костылях. Потом женщина без пальцев правой руки, бабка за корвалолом, потом снова этот. Андрей иногда думает, что его аптека — это филиал чистилища, где грешники отбывают срок между дозами. — Опять лирику? — в ответ кивок. — нет, лирику ещё не завезли. Нет, не знаю когда будет. Нет, точно нет. Молодой человек, купите гематоген и успокойтесь. Он повторил это миллион раз за последние дни, но конечно же надо смотреть на складе; бродить между рядов стеллажей, демонстративно греметь ящиками, в поисках заветной коробки. Йод, бинты, кучи таблеток от Ибупрофена до Кардиомагнила, но: — Нет, лирики нет, — «душа» чиста́, Андрей смотрит на парня из-за стойки: вид не здоровый, зубы сжаты, чтоб не стучали, пальцы сжимают столешницу, — гематоген? Темноволосый плюет под ноги, разворачивается и плетется к выходу. Андрей счастливо выдыхает — устал настолько, что мечтает об одном: поскорее покинуть это проклятое место и принять горизонтальное положение — дома, на кровати. На столе — список приемки. Десять листов, ровные рядки с позициями и исходным количеством поставки. Не довезли половину рецептурных препаратов, коробку инсулина и по мелочи — зеленка, противовирусные, сиропы от кашля. Он сообщил заведующей и разложил то, что всё-таки доехало. Успел чуть меньше половины, остальное как-нибудь потом. Наверное. Осталось домыть пол и дождаться этой самой заведующей с инкассацией. Делов на пять минут, но поднимается провизор только через семь. Мытье пола действительно не занимает больше обычного; Делать что-то дополнительное лень, все равно завтра придёт смена и устроит бардак. Стоило ему выйти из подсобки, где он оставил ведро, заходит заведующая — грузная женщина с перманентным запахом валерьянки. Она принимает смену, тыкая пальцем в отчёты: — Бардак, Андрюш. Приходится задержаться и навести чистоту. Канцелярию — по ящикам, бумаги — в аккуратные стопочки на полку, не проданное — на склад. Шкафчики на замок, ключи заведующей. В итоге получается беспорядок, но творческий: когда не достаточно неопрятно для уборки, но и не слишком чисто. Дома он убирается также — ему необходим лёгкий хаос. Инкассаторы приезжают ровно в 21:00, когда он уже собрался выходить. Высокий, похожий на отставного военного, и молодой, с нервным лицом. Они забирают кассу, не глядя на него. Свободен. Он выходит на улицу. Вечерний город встречает его сыростью и светом жёлтых фонарей. Воздух после аптечной духоты кажется почти сладким, но дышать всё равно тяжело. Дорога к метро. Он считает шаги: раз — Ларек с шаурмой, два — «Пятёрочка», три — закрытый на ремонт магазин, четыре — недострой двадцатилетней давности. Знает эту дорогу наизусть, может закрыть глаза и пройти с завязанными. Восемьсот метров от аптеки до метро. В вагоне холодно и людно; он стоит, прижавшись к поручню, одной рукой хватая чью-то укатывающуюся коляску. Спина противно ноет, глаза слипаются, хотя ничего шибко трудного он и не делал, вроде бы. Думает о том, что следующая инвентаризация по психотропным послезавтра, в его смену. О том, что ненавидит инвентаризацию — целый день проверять сроки годности, наличие, составлять отчёт. Приёмка ещё эта... Парень вздыхает, потирая глаза, и шагает из вагона на станцию. Наверху холодно, дует ветер. Блондин морщится от контраста температур, сворачивает к дому, перебирая в пальцах связку ключей. В парадной на его этаже тихо и пахнет табаком. Ключ лязгает в замке; от усталости и радости — от этой дурацкой, щемящей близости горизонтального положения — у Федоровича защипывает в носу. На звук выкатывается пухлый и шерстлявый котенок Ра. Андрей находит в себе силы пригнуться и почесать кота за ухом. Кроме стука лап и мурчания ничего не слышно — Алиса спит, наверное. Он двигается внутрь квартиры, не разувшись. Возвращается к порогу, стягивает кеды. Худи, вслед за бомбером, оказывается на стуле в коридоре, носки — где-то в районе ванной. На кухне пахнет вкусно — мясо, рис, что-то еще, от чего расслабляются плечи. Он ловит себя на мысли, которая приходит уже не в первый раз, но сейчас ощущается особенно остро: «Господи, она правда умеет готовить...» Федорович падает на диван в кухне, прикрывая глаза. Спину ломит, голова раскалывается, но Андрей почти счастлив. Потому что он лежит. Из комнаты тихо, как тень, вытекает Алиса — В белой футболке до колен, волосы собраны крабиком, глаза сонные, красивые. Приятно-тревожно скребет за ребрами. Девушка двигается к нему на автомате, бесцеремонно падает сверху, стараясь не придавить, хотя давить-то нечем. Голова на грудь, ноги переплетаются с его, руки обнимают шею. — Мр-р...— он выдыхает полустоном, опуская ладонь на ее спину и поглаживая. Она трётся виском о ключицу, выдыхая. Где-то урчит холодильник. Или кот. Уже неважно. Глаза прикрывает, вдыхая запах хлопка и карамельного шампуня, и почти мгновенно проваливается в небытие.