клубничка

самыми-самыми лазурными красками выводит поверх карандаша море, холст седеет от попавшей влаги с глаз, он снова плачет, закрывая наикрепчайше веки и жмурясь. школа. всегда только школа. когда его волновало что-то еще кроме хмурых лиц одноклассников, глубоко вздыхающих и показательно отворачивающихся после каждого его неправильного слова? а родители волнуются. они хотят для него лучшего. они хотят ему самого лучшего, он, что, не понимает? все эти вопросы, заданные ему на кухне мамою, разве не они ли должны были помочь ему сосредоточиться на обучении? скоро конец всей жизни ребенком, он должен быть готов. хорошо готов. он должен ХОТЕТЬ готовиться. лиловым цветом отливает небо, умирая розовыми остатками по всему пространству. он смотрит, и ему так хочется запечатлеть момент излюбленным маслом по холсту. воздух здесь какой-то другой — он кашляет без остановки, пыль летит в лицо. подходя к дому, стучит своим кулачком по двери, но осторожно так, словно и не хочет никого разбудить даже. стоит на крыльце и смотрит в окно дома, разбитое и какое-то кривое, пытается выглядеть знакомый силуэт. растрепанный и сонный, потирая веки руками, в одних лишь штанах и вечной огненно-рыжей накидке с капюшоном, в котором голова прячется практически полностью, оставляя взор на глаза и, может, нос, он, наконец, выходит. очарованный, баттерс стоит еще где-то минуту, уведя руки за спину и перебирая пальцы от дурманящего разум волнения. рот, кажется, совсем неуправляем, — да так от этого хорошо, что ничего говорить-то и не надо. голубые в голубые.

нет, не так.

лазурно-голубые глаза, раскрытые широко-широко, глядевшие в выцветше по-серому голубые, призакрытые и какие-то уставшие. кенни говорит что-то про семью, и он слушает, — конечно слушает, когда бы леопольд не слушал. кивает, вставляет свои слова, но ему особо и не дают говорить, — ни для кого не секрет, что леопольд баттерс стотч — настоящая болтушка в истинном обличии. поглаживает тыльную сторону ладони, ведет большим пальцем по костяшкам. руки крепко сцеплены — бледные и с царапинами от порезов, доставшихся от того, что "жизнь такая у меня", и молочные, с покрасневшими от уличного холода. какое-то горе на стотча наступает от рассказов. он плачет, закрывая крепко-крепко веки и протирая глаза от влаги пальцами. собеседник тут же поспевает — останавливает шаг, кладет свои худые запястья ему на плечи, и стоит только баттерсу прижаться всем телом вплотную к кенни, — оказывается тот в крепком хвате, в объятиях посреди трех ночи где-то вдали от дома. успокаиваясь лишь слегка, до того состояния, когда слезы уже не идут, а рыдания не до конца ушли, леопольд чуть ослабляет хватку, которой обхватил шею друга, позволяя себе даже поднять голову на небо. небо светлеет с каждой секундой.

интересно, а можно ли было ему стоять тут со средним сыном маккормиков всю свою сознательную жизнь? только глядя, как приходит и покидает солнце их городок?

— извини, выпадаю из мыслей, — говорит баттерс, отстранившись полностью. он все еще может чувствовать биение сердца кенни — ровное и спокойное, но то оказывается лишь фантомным призраком, который не успел уйти из сознания. вот, проходит сорок пять секунд, и от биения уже не остается даже намека. будто почудилось. сигарета в зубах. теперь говорит баттерс. учеба, учеба и еще раз учеба, кенни играется с зажигалкой, угукая. проблем у того тоже по горло — особенно на учебе. баттерс знает лишь то, что кенни мало начал появляться на встречах — теперь все работа, да работа. да и вообще... учеба стала вторым планом, мешающим работать. огонь жадно лижет кончик бумаги, в ночи вспыхивает на секунду-вторую, а затем кеннет прикуривает с деловитым видом. баттерс заикается, пока и вовсе не теряет нить разговора, и усмиренно молчит. между указательным и средним пальцем такая маленькая палочка — совсем тоненькая, табачный свиток. ему плевать на курящих людей. он просто смотрит на кенни, не моргая, ведь боится, что образ рассыпется. он всегда рассыпается — картман становится злым , родители наказывают, в школе чмырят, даже рисунки становятся не такими красивыми, как в момент, когда их только рисуешь. моргнув, он потеряет самое важное в жизни.

нет.

самое важное в жизни баттерса — точно не кенни. ну вы сами посудите — мальчику всего-всего 17, делать человека смыслом жизни не просто глупо, так еще и несерьезно. всем известно, что в таком возрасте волнуются только о своем будущем, а не о каких-то мальчиках, живущих в бедности и ведущих с самого детства остро неправильный образ жизни. глупости какие. — будешь? — спрашивает кенни, извлекая с кармана прямоугольное устройство, — ну, я про клубничку. встретившись взглядами, баттерс на секунду прерывает зрительный контакт для того, чтоб взглянуть на вещицу и хотя бы примерно понять, что от него требуется. — а...да, давай. — они останавливают шаг, вставая возле какой-то лужицы. лицо кенни в свете раннего утра тоже розовеет, становится каким-то образом более привлекательным, будто кинематографичное освещение способно на такие вещи. юноша встает напротив своего друга. кенни извлекает прямоугольный девайс — черный цвет, поверхность гладкая, только какой-то рисунок на вещице, который баттерс никогда и не видел полностью. он подносит его к устам и затягивается — слышится шипение и баттерс понимает, что это кенни вдыхает в себя сладкий дым. он держит его внутри себя пару секунд, а затем встает на цыпочки. его рука ложится на молочную кожу молодого лица напротив, а глаза баттерса жадно исследуют все происходящее. сердце пропускает удар, когда кенни мягко надавливает большим пальцем на нижнюю губу, и леопольд слушается — приоткрывает рот, не до конца понимая, чего от него хотят, но ему не так важно то, что с ним хотят делать, сколько важен сам факт — это делает кенни. они не целовались. кенни выпустил клуб сизого дыма прямо в рот баттерсу, и пальцы его щекотили мягкие щеки напротив — гладили, двигаясь к скуле. баттерс застыл. едва вспомнив о том, что сейчас фактически происходит, он, наконец, вдохнул дым — тот, устроившись в новом теле, заполнил его ягодным, клубничным приторно-сладким вкусом. но вдохнул он с излишней нетерпеливостью — от этого закашлялся, вынуждая самого себя прервать запретное удовольствие от тепла кенни. — ну ты чего? не научился, что-ли, до сих пор? — с легкой усмешкой слышен был голос друга, пока баттерс, закрывая рот ладонью, заходился в кашле. — извини. и они пошли дальше. для кенни не произошло абсолютно ничего нового, — на его лице играла слабая улыбка от забавы.

* * *

— ты дрался с кем-то? — собственный голос обеднел хрипотой за время молчания. приходится прочистить горло. — ты про это? — указывая пальцем на царапину, отмеченную кем-то на скуле, переспрашивает кенни спокойно. он кидает шустрый взгляд на баттерса, убеждаясь, что тот смотрит, — а тот смотрит, еще с какой жадностью. — нет, с кровати упал или типа того. — тебе не больно? — неа, привык уже. костяшки пальцев сталкиваются друг с другом — баттерс вновь потирает их, как в четвертом классе. нервозность никогда не покидала его тело, а привычка, хоть и плохая, почему-то тоже. — ну, ты рассказывай дальше, я слушаю вообще-то. — кенни, я сейчас спрошу глупость, но, умоляю, это просто необходимо... затяжка. — валяй. — тебе, ну, тоже кажется, что мы... — тот запнулся, подбирая слово, ведь вертевшееся на языке употребить было строго-настрого запрещено, — ...мы, ну... — не сдадим экзамен и ты разочаруешь родителей? чувак, я с этим знанием живу уже непонятно какой год... — да! — неожиданно четко вскрикивает баттерс, несмотря на то, что это абсолютно не то, что он имел ввиду, — ты так хорошо меня понимаешь, как никто другой... и диалог заводится в другое русло, пока баттерс гадает, как ему хотя бы намекнуть о буре эмоций, которые вызывает мальчик рядом с ним — какой отклик дает сердце, стоит тому просто находится рядом по ночам.