Зарисовка
5 июля 2026 г., 10:10
Федор приходил с работы всегда поздно — час ночи, два, под утро. Всегда трезвый.
Ступени на лестничной клетке пахли мокрым бетоном и химией. Из окон на площадке, за которыми урчала редкая машина, светил тусклый свет уличных фонарей, и Федор засматривался на небо, кроме которого, впрочем, видно ничего не было. В замке ковырялся вслепую — вечно промахивался мимо скважины, и метал предательски лязгал, пока он матом шептал себе под нос.
В прихожей было темно. Федор включал светильник у двери, стягивал кросовки и пытался раздеться беззвучно, не уронив ничего тяжёлого. Носки в корзину для белья, куртку на крючок. Джинсы расстёгивал предельно медленно, зажав пальцами ткань — иначе бегунок визжал как черт, и Фёдору казалось, что он сейчас разбудит весь дом. Падающий ремень кое-как ловил коленом — неуклюже, но без грохота.
К тому моменту сил на какие-то вечерние дела не оставалось — больная спина мечтала о кровати, голова не соображала. Он выпивал стакан воды, на секунду задерживаясь взглядом на помятой записке «вкусняшки для булочки!» на дверце холодильника. Улыбался каким-то своим мыслям, а через минуту уже чистил зубы — десять секунд, чисто для вида — и плелся в комнату.
Рита в это время уже спала, естественно. Поджав колени к груди, сжавшись в комочек на боку. Вся такая хрупкая, маленькая: русые волосы разметались по подушке, ресницы отбрасывали тени на кожу — бледную, в веснушках, но в темноте они не различались, оставалась только белизна фарфора.
Брюнет замирал, боясь дышать. Дыхание перехватывало каждый раз — такая красивая, тонкая, как хрустальная.
Будить ее нельзя — она ведь устала, работала целый день.
Он пробирался к окну, вглядываясь в темный проспект внизу, и тихонько задергивал шторы, погружая комнату во мрак.
Коленку в матрас, рукой хватаясь за тумбочку — только бы пружины не скрипнули.
Никогда не скрипели. Но Рита спала так чутко, что все равно просыпалась. Брови едва заметно хмурила, морщила носик — и у Федора внутри все обрывалось — ну вот опять, бессердечный он чепух.
— Спи, спи, родная.. — он шипел, наклоняясь к девушке и оставляя на ее бледном лбу долгий, влажный поцелуй, — Прости, бля.. люблю тебя.
Рита открывала прищуренные глаза — сонный котенок, не иначе — и тянулась к нему, пытаясь обнять.
Он кряхтел, укладывался на свою половину кровати и подминал под себя одеяло, в которое она тут же зарывалась, ища его в темноте.
Федор гладил ее висок, волосы, скулу — медленно, тяжёлой рукой. Девушка длинно выдыхала в ответ, ворочаясь в попытках устроиться удобнее, прижималась ближе: к рёбрам, сердцу. Мурчала что-то невнятное — про любовь, конечно, про то, как соскучилась — всхлипывала, цеплялась за его руку, которую не отпускала, пока пальцы не разжимались сами.
Темнота была уютная — рядом с ним, этим сильным, добрым человеком — никаких теней в углах, никакой тревоги. Она засыпала вновь очень быстро — так сильно была вымотана.
Игнатьев выдыхал, расслабленно оглаживая ее острые плечи, и вскоре сам проваливался в долгожданный сон.
Господи, спасибо за неё.
