От красной карточки до любви

Они сидели на холодном полу раздевалки, спиной к спине, влажные волосы касались затылками, и тишина между ними стала другой - не той, что пахнет порохом, а той, что пахнет озоном после грозы. Хенджин чувствовал, как тепло Феликса просачивается сквозь кожу, оседая где-то под ребрами, где минуту назад пульсировала агония. Он закрыл глаза и увидел не поле, не трибуны, не трофей - а ссадину на плече Феликса, которую оставил вчера на тренировке, врезавшись в него с лета, будто в последнего врага на земле. - У тебя кровь, - сказал Феликс не оборачиваясь. Хенджин провел пальцами по губе - рассечена, видимо, в том моменте, когда Феликс вцепился зубами в его нижнюю губу, не желая отпускать поцелуй. Метка войны. Метка мира. Хрен разберешь. - Заживет, - ответил он, и слово упало между ними камнем в стоячую воду. Феликс повернулся резко, коленом задевая его бедро, и Хенджин перехватил его взгляд - там плескалось что-то темное, вязкое, что не вычерпать словами. Пальцы Феликса скользнули по его скуле, остановились на виске, где билась жила, и надавили ровно настолько, чтобы Хенджин задержал дыхание. - Я хочу, чтобы ты запомнил, - прошептал Феликс, приближая лицо так, что их ресницы почти соприкасались. - Не запах моей кожи после душа. Не то, как я дрожал, входя в тебя. А то, что я мог свернуть тебе шею в первую же минуту после матча. И не свернул. Потому что выбрал это. Он отстранился, и Хенджин схватил его за запястье, чувствуя, как бьется пульс под большим пальцем - бешеный, загнанный, живой. - Ты выбрал меня трахнуть, - усмехнулся Хенджин, но в голосе не было иронии, только хрипота обнаженных нервов. - Я выбрал тебя сломать, - поправил Феликс, и в глазах его мелькнула та самая искра, с которой начиналась их война два года назад. - Но по-своему. Он встал первым, протягивая руку, и Хенджин сжал ее, позволяя поднять себя с пола. Пальцы переплелись, и Феликс сжал его ладонь с силой, оставляющей след - завтра Хенджин будет смотреть на этот синяк и вспоминать, как пахнут чужие волосы после секса и как вкус ненависти превращается в соль на языке, когда ее запиваешь поцелуем. Хенджин позволил поднять себя, но не отпустил руку - вцепился в нее, как тонущий в спасательный круг, хотя оба знали: Феликс скорее утопит, чем вытащит. Костяшки пальцев побелели, и Феликс усмехнулся - криво, хищно, той самой улыбкой, от которой у новичков подкашивались колени. - Дрожишь, - констатировал Феликс, приближаясь вплотную. - Я же сказал - запомни. Он толкнул Хенджина обратно к стене, и плитка ударила в лопатки холодом, контрастирующим с жаром чужого тела. Феликс уперся ладонью рядом с его головой, нависая, и в свете тусклой лампы его глаза казались двумя черными дырами, засасывающими свет. - Ты думаешь, это конец? - шепнул Феликс, касаясь губами его уха. - Что мы теперь - любовнички? Спортсмены, которые трахнулись и забыли? Хенджин дернулся, пытаясь вырваться, но Феликс прижал бедро к его паху, и тело предательски отозвалось - электрическим разрядом от позвонка к позвонку. - Нет, - выдохнул Хенджин, впиваясь ногтями в его предплечье. - Я думаю, что ты боишься сильнее меня. Феликс замер. Тишина стала вакуумом, в котором лопались барабанные перепонки. - Чего мне бояться? - голос Феликса сел до хрипоты, почти неузнаваемый. - Того, что я тебе нравлюсь без ненависти, - ответил Хенджин, глядя прямо в эти черные дыры. - Что, если убрать драки и маты - останется пустота. И ты не знаешь, что с ней делать. Феликс отшатнулся, будто пощечину получил. Рука его дрогнула, и Хенджин перехватил инициативу - рванул на себя, вжимаясь в чужое тело. Разница в росте заставила Феликса запрокинуть голову, и Хенджин впился поцелуем в его кадык - соленый, дергающийся, живой. Феликс застонал - зло, отрывисто, как раненый зверь, и вцепился в волосы Хенджина, оттягивая голову назад. Их дыхания смешались, горячие и рваные. - Тогда докажи, - выплюнул Феликс, касаясь лбом его лба. - Что там, за ненавистью, есть что-то, кроме пустоты.