Возвращая то, что уже не моё

      Пятьсот лет. Именно столько времени прошло с тех пор, как Ноа в последний раз видела её. Это было, когда она покинула тот злосчастный бал, на котором отдала Слезу Севера – драгоценность из своей коллекции – какому-то человеку из-за совершенно бессмысленного пари. Тогда едва пошёл третий год со смерти Белого Царя, она сама только-только переняла на себя статус главы клана. Столь резкое поведение выбило её из колеи, она чуть не упустила её уход. Конечно же, стоило её догнать, как они разругались из-за своих расхождений во взглядах на нынешнюю политическую ситуацию в стране. Ноа поддержала Царицу, в числе первых присягнула ей на верность, переманила на её сторону многих собственных сторонников. Она же была категорично против. Всё никак не могла смириться с тем, насколько кардинально поменялось окружение. Ноа надеялась её тогда образумить – мнение поменять, может, и не заставит, но хотя бы удержать рядом точно-то сможет. Как же она ошибалась. Больше они не виделись. Она ушла в неизвестном направлении и через месяц была объявлена пропавшей без вести. Её горничная совершенно ничего не знала, ведь в тот вечер она вела как обычно, только письмо оставила и попросила через неделю передать в мэрию. Только там и выяснилось, что в этом письме она передала всё своё имение и собственность горничной Алине. Тогда-то Ноа и поняла – она не планировала возвращаться.       И теперь, спустя пятьсот чёртовых лет, видеть Киру в своём кабинете казалось самым настоящим сном. Её силуэт она знала как свой собственный и могла бы узнать даже с закрытыми глазами, но время тоже на ней сказалось. Больше её волосы не были собраны в косу и даже не прежней длины – острижены коротко, даже напоминая одного майора, которую Ноа знала. Одежда и подавно не была роскошной или благородной, как она раньше любила, даже в какой-то мере неприметной, ни капли, не выдавая в ней высокое происхождение. Как ни что не выдавало в ней альва – ни одного открытого участка кожи, чтобы не показывать метки похожие на кристаллы, и умело наложенная маскировка, чтобы прятать заострённые уши. Только её глаза остались прежними – словно пара лимонных цитринов без зрачков. На лице больше не было того безразличия и отстранённости, что были там в последние дни, что они виделись друг с другом.       — Боюсь, я ненадолго, так что можешь не всматриваться, — и голос всё тот же, хотя, пожалуй, эмоций и чувств вложено больше. Да что, чёрт побери, с ней случилось за всё это время?! — У меня к тебе одно дело...       — Где ты была? — Ноа не может поверить, что смеет перебивать её, из всех возможных собеседников, но понять можно. Всё-таки пятьсот лет не знать, что случилось с собственной невестой, которая потом вдруг является к тебе, словно ни в чём не бывало – было бы шоком для любого.       — Это так важно? — усмехается девушка уголками губ, что открывает ещё одну деталь – клыки она тоже спрятала под маскировкой.       — Кира, ты пропала на пятьсот лет. Ты серьёзно думаешь, что мне не будет до этого дела? — Ноа не может не чувствовать себя оскорблённой, но всеми силами старается не поддаваться этому чувству. Ей не хотелось, чтобы их первая встреча за столь долгое время тоже закончилась ссорой.       — Но и искать меня ты явно не собиралась, — справедливо замечает фонарщица, чуть склоняя голову на бок. Хоть какой-то привычный жест в этом всём.       — Никто не знал и не видел, куда ты ушла, все знали только, что ты пропала без вести. Даже Алина ничего не знала, а у тебя всегда была дурная привычка делиться с ней любыми своими планами.       — Поэтому ничего и не сказала. Я же говорила – этот край перестал быть моим домом, потому и приняла такое решение. Не будь ты такой упрямой, могли бы уйти вместе, — в её интонации слышится упрёк, но она тоже не заостряет на этом внимания. Лишь вздыхает, на секунду прикрыв глаза. — Я искала место для своего последнего упокоения. У меня не было в планах просыпаться. Однако судьба, как обычно, бывает непредсказуема и меня по случайности пробудили люди. Это было лет тридцать лет. Теперь у меня новый дом.       Ноа только и может, что смотреть на неё взглядом полным неверия. Так это с ней больше четырёх ста лет сна и тридцать лет в людской компании сделали? Кира всегда испытывала любопытство перед человеческой расой, конечно, но не до такой же степени. Глава клана даже не знала, что и думать.       — И чем же, изволь спросить, ты теперь живёшь? — не может не полюбопытствовать Ноа, снова оглядывая её одежду. Ничто на ней не выдавало рода деятельности, так мог выглядеть кто угодно.       — Если ты про неофициальные обязанности, то, считай, по предназначению – присматриваю за кладбищем у маяка, иногда указываю заблудшим душам дорогу, — её тон всё такой же размеренный и неспешный, только от него веет знакомыми вежливостью и официозом. Тоже ещё одна вещь, что осталась в ней неизменной. — Если про официальные, то оказание сопротивления и истребление Дикой Охоты. Светоносцы существуют именно для этого, всё-таки.       — А, так дело Соловья живёт и по сей день? Отрадно знать, — с пониманием кивает девушка. Ей доводилось пару раз пересекаться с Сильвестром ещё до катаклизма, поэтому новости о его отбытии в Нод-Край, держать оборону там, были неожиданны для всех. Но отчего-то знать, что основанная им организация всё ещё действует и продолжает его дело, облегчало вес на её душе, о котором она даже не подозревала. — Значит, ты снова вернулась к тренировкам с копьём? Прогресс есть?       — Смею сказать, что более заметный, чем в молодости, — снова усмехается Кира, прикрывая глаза. Значит, этот жест вошёл в привычку. Как любопытно. — Но не в этом суть моего визита. Как я уже сказала, у меня к тебе дело.       — И... какое же?       — Видишь ли. В силу статуса наших отношений до катаклизма и моего ухода в спешке, я не успела сделать одной вещи, которая отяжеляла моё сердце с тех пор, как меня пробудили, — фонарщица элегантно избавляет себя от перчатки на левой руки, а после снимает с безымянного пальца серебряное обручальное кольцо, увенчанное сверкающим рубином. — Я бы хотела расторгнуть нашу помолвку.       На секунду Ноа чувствует, словно ей отвесили пощёчину. Она не думала, что будет с их отношениями, если в один день Кира объявится, живая и невредимая. И сейчас она понимает, что даже не рассматривала возможности о расторжении брака ещё до его свершения. Они были помолвлены с двенадцати, по инициативе родителей с каждой стороны, но им была предоставлена возможность самим определиться с датой свадьбы, и стоит ли им жениться вообще. Двести лет у них ушло только на то, чтобы установить для себя природу своих чувств и действительно прийти к мыслям и желаниям о заключении брака, возможно даже создании семьи. Кира никогда не питала симпатии к способам обретения семьи, которые были в почёте среди других альвов-фонарщиков, поэтому ей было только в радость нарушать традиции и даже связать себя семейными узами с альвом другого вида. Но потом случилось, что случилось, и это все мечты и желания пришлось отложить. А теперь, когда спустя пятьсот лет их и вовсе лишили шанса на осуществление, Ноа была в замешательстве. В детстве то она, может, и не рассчитывала заполучить сердце и душу этой загадочной девочки, что одновременно смотрела, смело в глаза взрослым, и в то же время казалась отчуждённой. Но по прошествии двухсот лет и возникновении у них тех самых взаимных чувств, которыми как самый настоящий безнадёжный романтик грезила Ноа, она уже не сомневалась, что всё будет именно так. Другого развития событий словно и не существовало у неё в голове. Только сейчас дошло осознание, что все последние пятьсот лет она жила с мыслью о заключении брака, стоит только Кире вернуться, и их желания всё ещё будут схожи. Теперь же... она была в растерянности. Словно видя замешательство на её лице, Кира тяжело и медленно вздыхает, после чего подходит почти вплотную, чтобы вложить в её руку кольцо.       — За столько лет наши жизни изменились. Мы больше не привязаны к одному месту, у тебя есть свои дела и цели, у меня свои. Поэтому так будет проще для нас обоих, — она говорила размеренно, не торопясь, словно заранее предугадала подобную реакцию и подумала, что стоит сказать. — К тому же не думай, что я тут первый день и совсем не знаю ничего о твоём нынешнем положении. Одна конкретная офицер Фатуи очень нелестно отзывается о твоих самовольных похождениях по военной академии, но она же сюда меня и направила. Зная тебя, обычно ты весьма прямолинейна и настойчива в своих ухаживаниях, а тут, внезапно, обхаживаешь её весьма... тщательно и методично. Словно сдерживаешься, сама того не осознавая. У меня нет желания и намерений даже неосознанно препятствовать твоей возможности обрести новое счастье. И то же самое я чувствую к тебе.       — А, я поняла. Уже нашла себе новую искорку? — Ноа не удивлена, когда обнаруживает, насколько легко успокаивается под этим спокойным и размеренным голосом. Потрясения это не отменяет, но, по крайней мере, она способна мыслить более трезво.       — Самой не верится, — в этот ранее беспристрастный голос так внезапно проникает нежность и благоговение, что у Ноа не остаётся и капли сомнения о чувствах Киры по этому поводу. Она не могла её винить, слухи то правдивы. Это просто было бы лицемерно с её стороны. — Она у меня работящая, совсем о себе не заботится. Пришлось долго её уговаривать, чтобы согласилась поехать со мной.       — Значит, она прямо сейчас ждёт твоего возвращения?       — Конечно. Как и я воссоединения с ней. Но и уладить всё с тобой тоже важно, поэтому я пойму, если тебе нужно время обдумать всю ситуацию. Я лишь надеюсь на понимание, — получать в свою сторону лёгкий поклон от Киры, которая ни разу так не поступала, потому что ставила на одну иерархическую ступень, непривычно до жути, но совсем отвращения не вызывает. Скорее... лишь привычное трепетание в сердце, которое Ноа давно не испытывала. Не с тех пор, как повстречала Валерию, по крайней мере.       — Само собой. Признаю, я... хоть и рассчитывала на другой исход, если ты когда-нибудь вернёшься, но... мне будет достаточно знать, что ты жива и о тебе заботятся, — Ноа, наконец, отмирает, и сжимает вложенное в руку кольцо. После снимает собственную перчатку, а за ней такое же серебряное кольцо, но уже увенчанное танзанитом. — Тебя всё устраивает в твоей нынешней жизни? Ты действительно её проживаешь, а не просто существуешь?       — Пожалуй, такая жизнь мне даже больше по душе, чем частью аристократии, — сознаётся Кира и не может не усмехнуться своим рассуждениям. А ведь и правда. Скажи ей кто в молодости, что она будет так думать, ни за что бы, ни поверила, скорее, высмеяла того, кто это сказал. — А тебя? Всё устраивает в твоей жизни за эти пятьсот лет?       — Более чем.       — Вот и хорошо. Раз с этим разобрались, то позволь откланяться. Меня ожидают, — для этого самого поклона Кира делает ровно шаг назад с заведённой за спину левой рукой, при этом держа правую на месте, где у людей было бы сердце.       — Подожди, — уже, когда девушка разворачивается и действительно собирается идти, Ноа не может сдержать порыва её окликнуть. На секунду она даже удивляется, что её зову внемлют и в самом деле оборачиваются. Она теряется и уже сама не уверена, к чему всё это. Но быстро находится со словами, будто ничего и не было. — Позволишь смелую просьбу на прощание?       — М. Конечно.       — Поцелуешь меня на прощание? В прошлый раз я даже этого не удостоилась.       Кира некоторое время находится в раздумьях, но уже вскоре снова оказывается подле Ноа. Ей кажется, будто на секунду они снова вернулись в свои подростковые года, когда только-только начинали осознавать и познавать всю суть положения, в которое их поставили родители. Как неумело касались друг друга, дотрагивались таких мест, которые обычно недосягаемы даже родственникам. Преддверие последнего поцелуя ощущается как самый первый, когда Ноа сподвигла их пойти на опушку посреди ночи, они заигрались, не заметив оврага, и впервые поцеловались измазанные в земле с ног до головы, а после несколько часов доставали сосновые иглы из волос и одежды друг друга. Однако, к своему удивлению, Ноа получает поцелуй не в губы, как изначально рассчитывала, а в щёку. Эти знакомые губы всё так же холодны и слегка обветрены, но место поцелуя после них всё равно горит так, словно спичку приложили. Кира уже, кажется, думает и правда уходить, но Ноа в последний момент хватает её за руку и целует ответно, так же в щёку. Родители всегда учили её уважать желания своей невесты, и она приняла все их учения близко к сердцу, а потому не смела ослушаться сейчас. Даже если самой хотелось ощутить эти родные губы на своих, и даже если с этого момента они больше не были невестами.       — Береги себя, хорошо? Напиши письмо, как вернёшься. Хоть расскажешь, что с тобой было, — Ноа не отрицает, что возможно в ней говорит отчаяние, возможно, она не готова вот так расстаться и забыть, что у них когда-либо было, не готова отпускать Киру из своей жизни, когда она вернулась так внезапно.       — Тогда не забывай хотя бы иногда жить ради себя, а не ради других. Идёт? — Кира одаряет её одной из своих редких искренних улыбок, и она снова чувствует, как едва не подкашиваются ноги, словно впервые. Но она быстро преодолевает эти чувства и отодвигает их в сторону. Больше нельзя так думать.       — Идёт.       — Тогда, у меня есть последняя просьба. Зови меня Флинс.       Ноа, ни секунды не сомневаясь, кивает в согласии и оказывается вновь одарена знакомой, но уже не родной улыбкой. Кира... нет, Флинс оборачивается один последний раз только уже на выходе из её личного кабинета. Она последний раз окидывает Ноа взглядом с ног до головы, кивает на прощание и, наконец, скрывается за дверью, оставляя после себя лишь ощущения.