Сладкий укус

Наконец-то есть время на короткую передышку. Позади остались сотни часов съёмок: клипы, бэкстейджи, коды, тиктоки… На последние Хёнджин соглашается нехотя и каждый раз страдает от испанского стыда, видя себя на экране с очередным трендом. Один плюс — искренние эмоции Ёнбока. Он то радуется, как ребёнок, с каждого удавшегося видеоролика, то сам кринжует и ещё долго подкалывает этим Хёнджина. Вот и сейчас он громко хохочет, глядя в экран смартфона: — Это настолько плохо, что даже хорошо, — вытирает проступившие слёзы. — Компания не могла выбрать тренд древнее? Ещё бы в следующем камбеке предложили его снять. Хёнджин хмурит брови и пристально смотрит на Феликса, выказывая своё недовольство. Внутри бушует ужасный стыд и одновременно тихая радость от его внимания. Позволь обстоятельства и компания, Хёнджин бы записывал с Феликсом все тупые тренды, наплевав на стеснение. Но пока их максимум — отрывок хореографии к камбеку, до которого осталось не так много времени. Им разрешили взять паузу до предстоящей мясорубки и всей группой уехать на несколько дней за город в арендованный домик. Лес вокруг, тонкие деревянные стены, небольшая кухня-гостиная, несколько спален и одна ванная, за которую борьба, как во времена общаги. Удобств мало, зато всё вокруг дышит природой. Приятно вспомнить былое и провести несколько дней в тесном кругу без камер. Чанбин, как обычно, филонит, якобы распределяя обязанности и руководя процессами. Джисон пытается спрятать ноутбук Чана, пока тот отправился за алкоголем в машину. Минхо жарит мясо на веранде под болтовню Сынмина и Чонина, накрывающего стол. Феликсу, как и Сынмину, запрещено помогать, чтобы не спровоцировать боли в спине, поэтому он сидит над душой у Хёнджина, промывающего овощи, смотрит тикток и иногда его отвлекает. — Хёнджин-а, ты не забыл средства от комаров? — серьёзно спрашивает Феликс, будто они не ржут всей группой по этому поводу. Хёнджин на вопрос оборачивается и замечает гаденькую ухмылочку на красивом лице. Ну вот. Он опять издевается, а Хёнджин, как обычно, даже нормально злиться на него не может. И никакое возражение в голову не приходит, поэтому Хёнджин раздражённо бурчит под нос: — Взял. — Это хорошо. А то комары тут размером с кулак, — продолжает издеваться Феликс. — Если с твой, то не такие уж и большие, — находит как ответить Хёнджин и в ожидании реакции переводит на него взгляд. Феликс недовольно закатывает глаза и делает пальцами свои излюбленные маленькие аплодисменты, отдавая Хёнджину победу в обмене колкостями. С веранды слышится крик Минхо: — Хван, ты там умер? Сколько можно возиться с овощами? Феликс подрывается с места, подходит к Хёнджину и деловито закладывает в посуду высушенные полотенцем овощи. Тарелок выходит много, поэтому его помощь очень кстати — в четыре руки они быстро переносят всё на веранду. Здесь уже вовсю пахнет жареным мясом. Портативный холодильник, заполненный алкоголем, на месте, как и Чан, пристающий с объятиями к Минхо у барбекю. Чонин заботливо хлопочет над Сынмином: подносит плед и еду с дальнего края стола, чтобы тот лишний раз не напрягал ногу. Чанбин с Джисоном подтягиваются ровно к тому моменту, когда Минхо ставит готовое мясо, и все садятся за стол. Как всегда бывает вне камер, Феликс рядом и не упускает возможности прижаться к Хёнджину. Ребята уже давно принимают это как данность: не обращают внимания, не смотрят хитро и не называют слипшимися пельменями. А Хёнджин наслаждается теплом Феликса и привычно мнёт сквозь спортивки его мягкое расслабленное бедро. Из-за близости он может чувствовать аромат волос Феликса: шампунь какой-то новый, а запах всё равно родной. Хёнджин по нему скучал. Поначалу все молчат, увлечённые ужином, будто не ели целую вечность. А когда к закускам и говядине добавляются пиво и менее калорийное вино, все, сытые и немного захмелевшие, расслабляются и начинают активно болтать обо всём. Главное правило — ни слова о работе. Зная это, Чан больше слушает. Минхо как гордый кото-отец рассказывает об очередных выходках любимой пушистой троицы. Джисон, активно жестикулируя, в красках описывает гитару из какого-то миланского магазина музыкальных инструментов. Чанбин тоже восхищается формами, правда, не гитары, а нового дизайнера своей квартиры. Чонин просто налегает на алкоголь, будто пьёт в последний раз, а Сынмин его в этом поддерживает, навострив слух и собирая свежий компромат на друзей. Хёнджин периодически включается в разговоры, но больше сосредоточен на мягких движениях пальцев Феликса на своём затылке. Как и младшие, он тоже молчит и много пьёт. Теперь это его типичное поведение на общих посиделках. Хёнджин кожей чувствует чужую усталость и внутреннее напряжение, но не может помочь — Феликс не позволяет. Его тарелка почти всегда пустая, а бокал напротив постоянно пополняется вином. Феликс заметно расслабляется и начинает чаще улыбаться. Хёнджин рад, конечно, однако причина этого заставляет волноваться. Из мыслей вырывает шёпот у самого уха: — Я отойду в дом ненадолго. Чуть пошатываясь, Феликс встаёт из-за стола и покидает веранду. Никто из ребят не обращает внимания, только Хёнджин тревожно провожает его взглядом. Кажется, он и пары минут не выдерживает — отправляется в дом следом. Выпив стакан воды, начинает убираться на кухне, чтобы занять шальные руки и, когда посуда помыта, а столешница сверкает чистотой, Хёнджин улавливает ненавистное «з-з-з-з» где-то в комнате. Крутит головой, осматривается, но мелких паразитов не обнаруживает. Решив, что показалось, он идёт к холодильнику, но снова слышит бесячее комариное жужжание. Такое громкое, будто паршивец совсем близко. Хёнджин машет руками на всякий случай и отправляется в спальню за противомоскитными патчами и браслетом: покрывать кожу репеллентами пока нет желания. Вооружившись против крылатых, он возвращается на веранду, где его уже ждёт Феликс. Выглядит менее пьяным, ярко улыбается и нетерпеливо стучит по стулу, приглашая Хёнджина. Он вдруг становится ещё ближе. Не просто жмётся к Хёнджину, а буквально виснет на нём. Бедное сердце рвётся наружу от обилия прикосновений, жара чужой кожи и горячих мазков дыхания на шее. Хёнджин нервно дёргает коленом и сжимает пальцами бутылку. Парни на них поглядывают, но никак не комментируют, продолжая какой-то спор. А Хёнджин из последних сил держится, чувствуя — не к добру всё это. Чуйка у него рабочая. Настолько рабочая, что больно давит в ширинку. — Феликс-хён, — неожиданно обращается Чонин, — ты решил присосаться к хёну вместо комара? Щёки начинают пылать. От сказанного. От осознания, насколько близко сейчас Феликс, и как это выглядит со стороны. — З-з-з-з, — звучит знакомое у самого уха. Хёнджин распахивает глаза в шоке: — Так это был ты? Феликс вместо ответа смеётся. Так задорно и искренне, что Хёнджин снова не может на него злиться и начинает сам улыбаться. Но в следующую секунду, под всеобщие взгляды, он чувствует прикосновение влажных губ на шее и замирает. Как в самые неловкие моменты фильмов, только звуки сверчков нарушают тишину вокруг. У Чана, сидящего напротив, поднимаются брови, Минхо округляет глаза, а Чонин пьяно ойкает. Хёнджин каким-то чудом отходит от шока и берёт ситуацию в свои руки. Точнее, Феликса. Берёт в руки его расслабленное тело и уводит с веранды. — Кажется, он перебрал, — громко оправдывается Хёнджин. — Уложу его. Феликс выдыхает на грани стона и пьяно бормочет: — Угумн, уложишь. «Из его рта это звучит слишком похабно», — думает про себя Хёнджин, пытаясь морально собраться. В гостиной он останавливается: нужно бы воды захватить, но не хочется таскать Феликса по всей комнате. Неожиданно тот сам отстраняется и встаёт рядом вполне уверенно. Хёнджин подлетает к кухне, достаёт из холодильника пару бутылок минералки и, порывшись в аптечке, захватывает таблетки от похмелья. Когда он оборачивается на Феликса, тот уже плетётся в ванную, и Хёнджин еле успевает просочиться за ним в дверь прямо перед закрытием. Феликс демонстрирует недовольство сложившейся ситуацией: — А если я захочу поссать? — При мне сходишь, не впервой, — бросает Хёнджин, внимательно наблюдая за Феликсом, будто тот может упасть в любой момент. Похоже на паранойю, но он ничего не может с собой поделать. Феликс устало склоняется, оперевшись руками на раковину. — Зачем ты это сделал? — интересуется Хёнджин неожиданно даже для самого себя. — Захотел. Феликс поднимает голову и через отражение в зеркале встречается с Хёнджином взглядом. Взглядом, который режет что-то внутри. Теперь он не выглядит пьяным. Больше поникшим и предельно серьёзным. Хёнджин догадывается, почему. Их с Феликсом передружба, кажется, уже очевидна всем, даже стэй. Из-за самого Хёнджина по большей части, потому что скрывать эмоции у него выходит паршиво. Особенно рядом с ним. Ввиду тревоги и чрезмерной ответственности Феликс провёл между ними черту, перешагнув которую, всё станет в разы сложнее. Они осеклись лишь однажды, и тот их пьяный поцелуй снится Хёнджину до сих пор. Но он сам понимает, что не время, что сейчас слишком рискованно. Поэтому несколько лет они почти успешно игнорируют очевидное, не заходя дальше тесного телесного контакта. Когда жизнь настолько насыщена, это не так сложно: раздельное проживание, плотное расписание, постоянные знакомства и высокие карьерные цели. Часто вечерами нет сил взять в руки телефон, не то чтобы с кем-то взаимодействовать. Но порой становится слишком тяжело. Тогда Хёнджин пытается забыться в книгах, в фильмах. Погрузиться в чужие истории любви и выплакать накопившееся. Как справляется Феликс, Хёнджин не знает, но догадывается, что тоже нелегко. Тем временем Феликс уже успевает умыться и подойти к Хёнджину. Слишком близко. Смотрит в глаза внимательно, будто ищет что-то, и Хёнджин не выдерживает такого напора. Чтобы отвлечься, он разглядывает мелкие морщинки, считает веснушки на чужом лице, но останавливается на родинке под губой и застывает. Хочется податься вперёд, прижаться, почувствовать вкус Феликса… Но Хёнджин держится. Не двигается, не моргает, не дышит. Но когда ощущает прикосновение пальца на губе, сдаётся: выдыхает протяжно и прикрывает глаза — смотреть на Феликса откровенно страшно. Возле лица слышится хриплое: — Я устал. Хёнджин сглатывает и, не поднимая век, пытается тихо разрядить образовавшееся напряжение: — У тебя много целей и, соответственно, работы — это нормально, — голос его совсем не слушается. — Без тебя устал, — отрезает Феликс и мир Хёнджина рушится в ту же секунду. Один предлог, два слова, а значат так много. И сон становится явью, когда Хёнджин чувствует чужое дыхание прямо в губы. Феликс осторожно подхватывает нижнюю и ловит стон Хёнджина поцелуем. Тело мелко потряхивает от ощущений. Хёнджин зажмуривается, не веря в реальность. Но Феликс, пальцами путаясь в волосах на затылке, притягивает его к себе и углубляет поцелуй. Руки сами находят талию Феликса, пробираются под футболку, чтобы обжечься о голую кожу и предпринять слабую попытку удержать. Феликс, игнорируя это, отстраняется, спускается мокрыми мазками по шее и жадно впивается в изгиб возле плеча — точно останется след. Хёнджин, шипя, вдыхает сквозь зубы. — Ликс, прошу, остановись — ты пьян, — взволнованно тараторит он. Завтра они оба об этом пожалеют, а сердце Хёнджина будет разорвано в клочья. Снова. Феликс не перестаёт терзать его шею и произносит близко к коже дьявольски низким голосом, заставляя подгибаться колени: — Я не настолько пьян. Скажи, что не хочешь этого, и я остановлюсь. Хенджин хнычет от бессилия. Он не способен этого сделать, потому что хочет. Блять, хочет больше всего на свете. По ощущениям, Феликс намеревается сожрать его шею — никогда прежде Хёнджин не видел его таким до безумия жадным. И когда кажется, что сердце Хёнджина не выдержит чужого напора и разорвётся, раздаётся громкий стук в дверь. — Я уже заебался ждать, — ворчит Сынмин и снова долбит по дереву, — пиво просится на свободу, пустите, черти, — откуда тот знает, что в туалете двое, думать не хочется. Феликс на удивление спокойно отстраняется и, даже не взглянув на Хёнджина, открывает дверь, тут же загораживая его собой. — Молчи, — сразу пресекает любые ненужные комментарии он, пристально смотря на Сынмина. Тот поднимает руки, сдаваясь, и уже двигается к белому другу: — Свалите уже, а, — устало просит он. Феликс тянет Хёнджина в спальню. Захлопнув дверь, прижимает его и снова целует. Хёнджин отвечает по инерции, внутренне сопротивляясь. Сейчас тот самый момент, когда нужно сделать выбор. Самый сложный, мать его, выбор. Он с силой хватает Феликса за плечи и отталкивает. Тот с осоловелым возбуждённым взглядом буквально виснет на его руках. Сердце пропускает удар. — Я хочу тебя, — вырывается откуда-то из самых глубин сознания так легко и правильно, что выбор становится очевиден. — Хочу тебя, в себе, — выдыхает он. Вот и всё. Хёнджин произнёс вслух своё самое потаённое, самое сокровенное желание. Феликс, ещё секунду назад давящий Хёнджина своим сексуальным напором, забавно округляет глаза и поднимает брови домиком. И Хёнджин в очередной раз убеждается, что у него не было ни единого шанса не влюбиться в Феликса. В этого развратного дьявола и милого ангела в одном лице. Но Феликс быстро приходит в себя и о чём-то задумывается, нахмурившись. Через мгновение, чмокнув Хёнджина в губы, отводит от двери и выходит из комнаты, кинув: — Дай мне минуту. Хёнджин, всё ещё пребывая в шоке, плетётся к кровати. Односпальная. Может, сдвинуть? Перспектива проваливаться задницей в щель между матрасами не прельщает, поэтому он оставляет эту идею и начинает раздеваться. Не испытывая эмоций, ни о чём не думая. Как-то обыденно, будто у врача в кабинете. Всё сейчас кажется нереальным. Оставшись в одних боксерах, он ложится спиной на кровать солдатиком и смотрит в потолок. Наверное, стоит принять какую-то сексуальную позу, если ждёшь того, кого попросил себя выебать? Хёнджин, вздыхая, трёт лицо ладонями: это какое-то безумие. Феликс возвращается запыхавшимся и немного неловким. Кажется, тоже успел прийти в себя и подумать головой, а не головкой. Хёнджин приподнимается на локтях и, увидев в его руках презервативы и лубрикант, вопросительно выгибает бровь. Феликс мнётся, потирая затылок: — Разорил запасы мелкого, — объясняет он и, подойдя ближе, кидает добычу на край кровати, — надеюсь, Чонин меня не убьёт. Мучительная неловкость стремится стать третьим участником их авантюры. Хёнджин нервно кусает губы, смотря на Феликса, который теперь прячет глаза и проверяет пальцами пульс на шее. — Прости, — вдруг хрипло произносит он и переводит взгляд на Хёнджина, — я знаю, чего ты боишься. Оказывается, Феликс понимает его страхи. От этого осознания охватившее ранее волнение начинает отступать. Матрас прогибается под чужим весом, ощущается жар тела рядом и мягкое прикосновение на ладони. — Считай, что эта ночь — моё обещание, — неожиданно произносит Феликс, смотря на их сплетённые руки. — Завтра мы обязательно поговорим обо всём. Хёнджин кивает, хоть Феликс и не может этого видеть. Но он явно чувствует согласие и ведёт пальцами по вене на предплечье. Проходится ладонью по мышцам руки, заворожённо следя за своим движением. — До сих пор не верится, что ты существуешь, — тихо произносит он, — нет никого тебя совершенней... Жар приливает к щекам, и Хёнджин отводит взгляд. Слышать такое от Феликса слишком смущающе. Да, он часто им восхищается, но каждый раз Хёнджин не верит своему счастью. Это же Феликс. Настолько идеальный в глазах Хёнджина, что, честно, порой пугает. — У тебя уже был опыт… — запинается Феликс. — Опыт с мужчинами? От одной только мысли о других Хёнджина начинает тошнить. С того самого поцелуя. И стыдно признаться, что после он даже пытался, но не вышло. Феликс одним своим существованием сумел привязать к себе, даже не осознавая этого. — Нет, никогда, — шепчет Хёнджин, — я не мог. После той ночи ни с кем. Встретив удивление, Хёнджин добавляет: — Своя правая и игрушки — мой максимум. Лицо Феликса озаряет улыбка. Он, нетерпеливо сняв футболку, наклоняется и целует Хёнджина. Осторожно, будто боится спугнуть. Но жар его губ быстро разносится по телу, и Хёнджин громко стонет. Феликс не выдерживает и наваливается сверху. Хёнджин обхватывает проникший в рот язык. Мягкий, влажный. Он гладит его своим, ощущая мятный привкус. Вздымающаяся грудь касается чужой, горячей. Руки находят крепкую спину и терзают нежную кожу пальцами. Как же Хёнджин мечтал о нём. Сколько сладких снов, сколько мокрых ночей, сколько отчаянных минут самоудовлетворения пришлось пережить в ожидании этого момента. От переизбытка чувств в уголках глаз проступает предательская влага. Феликс оказывается между его ног и продолжает целовать. Глубоко, чувственно, будто пытается восполнить упущенное за годы воздержания. А Хёнджин под ним плавится. Тело становится ватным. И только чужая твёрдость, упирающаяся в ягодицы, держит в тонусе. Феликс снова ныряет к шее: — Меня убьют менеджеры, но я так хочу пометить каждый сантиметр твоей кожи. И он исполняет своё желание: целует, всасывает, проходится языком и снова втягивает. Хёнджин сжимает его бёдрами и царапает спину. Да. Он тоже хочет пометить Феликса. Присвоить его. Феликс спускается поцелуями всё ниже. Проходится языком по впадине на груди, сжимая один из сосков пальцами, вырывая из Хёнджина громкий стон. Феликс припадает к другому, смотря на Хёнджина, и обводя ареолу языком. Как же блядски он выглядит. Светлые пряди щекочут кожу, а тёмные глаза горят желанием. Хёнджин загнанно дышит, пытаясь не умереть от этой картины. Чужой язык уже изучает его пресс, проникает во впадину пупка, и Хёнджин хихикает от щекочущих ощущений. Феликс улыбается, собирая лучики морщин в уголках глаз, и Хёнджин снова отворачивается, потому что Феликс… Он настолько нереально красивый, что сердце не выдерживает: буквально выпрыгивает навстречу этому невероятному человеку. Но скоро чужой язык оказывается у резинки боксеров, и мышцы живота сокращаются от возбуждения. Феликс, глядя Хёнджину в глаза, подцепляет пальцами ткань и спускает ниже, освобождая твёрдое доказательство его желания. Мокрая от предэякулята головка шлёпает ниже пупка. Феликс облизывается, смотря на член Хёнджина с такой жадностью, что щёки снова начинает печь. Он спрыгивает с кровати и торопливо избавляется от оставшейся одежды, не отрывая взгляд от Хёнджина. К горлу ком подступает от развернувшейся картины. Да, Хёнджин не раз видел Феликса обнажённым, но сейчас… Сейчас лёгкие отказываются работать, когда он смотрит на пресс, так часто мелькающий на концертах. На тёмные соски, которые хочется изучить языком. На сухое тело, не потерявшее нежную мягкость, которое хочется трогать, гладить, ласкать… От пупка тянется дорожка тёмных волос туда, куда смотреть откровенно страшно. Хёнджин ласкает взглядом накаченные бёдра, намеренно игнорируя чужое возбуждение. Боится, как полный придурок. Но когда Феликс лениво поправляет член, отрывая его от мягких яичек, Хёнджин фиксирует на нём взгляд и замирает. Рот заполняется слюной. Головка, свободная от крайней плоти, розовая и блестящая, сочится семенем. Манит своей упругостью, приглашая изучить языком уздечку. Влага так и норовит стечь с уголков приоткрытых губ, и Хёнджин собирает её языком, замечая, как взгляд Феликса мгновенно темнеет. Даже на самых горячих эдитах Хёнджин никогда не видел его таким — будто в глазах Феликса сейчас сконцентрировалось всё самое демоническое. Сердце пробивает грудную клетку, дыхание спирает, а ноги непроизвольно раздвигаются. Феликс хмыкает, приподнимая уголок губ в кривой улыбке. Хёнджин от его дерзкой мимики готов кончить прямо сейчас. Но когда Феликс берёт с кровати презерватив, по телу растекается страх и поджимаются пальцы на ступнях. Феликс садится возле его ног и, поцеловав в колено, уже натягивает латекс на пальцы. Хёнджин весь сжимается, и это заметно Феликсу. Он хмурит брови и гладит щиколотку, оставляя лёгкие поцелуи на внутренней стороне бедра. Заворожённо следя за сочными розовыми губами на своей коже, Хёнджин не замечает, как ладонь Феликса оказывает на его члене. Возбуждение взрывом концентрируется под его пальцами, и Хёнджин всхлипывает, сжав веки от приятных ощущений. А когда мягкие губы Феликса оказываются на головке, мир Хёнджина рушится. Он распахивает глаза и, кажется, умирает. Иначе как объяснить то, что он видит перед собой... Чёрные расширенные зрачки заполняют чужую радужку, отчего Феликс выглядит ещё более нереальным. Обманчиво милый нос с веснушками слишком контрастирует с впадинами над острой челюстью, когда Феликс насаживается на половину длины, вырывая из Хёнджина звенящий крик. И сейчас так похуй, что он может пробиться сквозь тонкие стены. Страх уступает место возбуждённой лихорадке. Тело мгновенно покрывается испариной и мелко дрожит, а Хёнджин мгновенно расслабляется, принимая пальцы Феликса. Это могло бы вызвать неприятные ощущения, но Феликс проводит головкой по твёрдому нёбу и сжимает гортанью член Хёнджина, опускаясь до самого лобка. Дальше Хёнджин совершенно теряется в чувствах, пока Феликс его растягивает и сосёт член с таким рвением, что под веками звёзды взрываются. Уши закладывает от собственных стонов и криков. В животе всё стягивает от возбуждения. И когда Феликс отрывается с раздражённым «Прости, я больше не могу», Хёнджин, ощутив холодную пустоту внутри и на члене, начинает буквально рыдать. Слёзы неприятно стекают в уши, но он тоже на грани и хочет только одного: чтобы член Феликса оказался в нём... Нетерпение Феликса утихает, когда он склоняется к Хёнджину и сцеловывает дорожки слёз с его кожи. Убирает прилипшие к лицу пряди волос и пытается успокоить: — Тише, тише, сладкий, — тихо мурлычет он, и Хёнджин не выдерживает. Жмурится от переполняющих его чувств, снова ощущая слёзы на висках. Хочется умолять, но голос не слушается, поэтому Хёнджин только беззвучно открывает рот, ловя горячий воздух из губ Феликса. Тот упирается лбом в хёнджинов и проникает головкой. — Аааах, — высоко стонет Хёнджин, ощущая растяжение. Феликс напряжённо подрагивает, медленно проникая на всю длину, и останавливается. Его вздымающаяся грудь скользит по потной коже Хёнджина, который готов сейчас же задохнуться. Оба замирают. Хёнджин прислушивается к ощущениям. И когда давящее растяжение становится приятным, он подаётся навстречу. И быстро считав разрешение, Феликс на пробу двигается. — Если будет больно — останови меня, — тихо просит он. Но для Хёнджина всё перестаёт иметь значение, когда Феликс резкими, точными движениями начинает сразу попадать по простате. Он ускоряется с каждой фрикцией, заставляя Хёнджина впиваться в кожу на спине и стонать, стонать, стонать.... Он смыкает ноги на чужой пояснице, пытаясь притянуть к себе. Ловит губы, язык, сталкивается зубами, и снова предательские слёзы заполняют ушные раковины. Хёнджин так этого ждал... Слышатся стоны Феликса. Низкие, хриплые. Глубоко проникая, он что-то неразборчиво шепчет на английском, мажет губами по щекам, шее, скулам. Удовольствие концентрируется глубоко внутри, когда яйца Феликса бьются о задницу с мокрыми звуками. Хёнджин каждой клеткой своего тела чувствует Феликса. Его член, так правильно растягивающий стенки. Его нежную кожу на своём теле. Его руку, сжимающее бедро до боли. Его губы на своих... Хёнджин, мыча, стонет в поцелуе, притягивая Феликса за затылок. Пальцы зарываются в волосы. Другой рукой он сжимает талию, доставая до пупка большим пальцем и плавясь от изящности чужой фигуры. Ладонь двигается вниз, находя мягкую ягодицу и подталкивая навстречу. Движения Феликса становятся короче и резче. Он вдалбливает Хёнджина в матрас, тяжело дыша. Хёнджин непроизвольно сжимается вокруг его члена, вырывая тихие стоны и невнятные бормотания. Плоть внутри пульсирует. Так горячо. Так хорошо. Чужой вес ощущается так правильно. Член Хёнджина зажат меж их тел и трётся влажной головкой о чужой пресс. Хёнджин задыхается. Откидывает голову на подушку, хватая воздух ртом и закатывая глаза. — Я так люблю тебя, — вырывается хрипло. — Я тоже, — сипит в его плечо Феликс, — очень. От влюблённого сердца жар волнами расходится по всему телу. Хёнджин сжимается от удовольствия, понимая — скоро. И Феликс наращивает темп. Тяжело дышит в самое ухо: — Люблю. Сердце сжимается. Эйфория накрывает лавиной. Желудок сводит от спазма и член дёргается от выброса спермы. Хёнджин жмурится, сжимаясь вокруг Феликса, и тот стонет так низко. Так пьяняще сладко, и содрогается в оргазме, но не перестаёт двигаться. Даже когда его член обмякает, он то и дело проникает в Хёнджина, тяжело дыша и обнимая так крепко, будто боится, что он исчезнет. А затем прижимает его своим мокрым телом, не выпуская из крепкой хватки. А Хёнджин... Хёнджин готов умереть в его обьятиях.

***

— Плотину, наконец, прорвало! — радостно заявляет Сынмин, возвращаясь на веранду слишком довольный. Минхо брезгливо кривится: — Фу, блять, можно без подробностей? — подвиги чужого организма — последнее, что он хочет знать. Сынмин закатывает глаза: — Я не об этом, — играет бровями он и кивает в сторону дома. — Да ладно? — понимающе восторгается Чонин. Чанбин ухмыляется, выдыхая: — Ну наконец-то... Лицо Чана зеленеет от напряжения, и Минхо не сдерживается. Сжимает его плечо ободряюще и пытается успокоить: — Всё будет нормально. Немаленькие уже. Вся эта ситуация давно создаёт лишнюю драму в группе и уже порядком всех заебала. Минхо и сам выдыхает. В последнее время сердце каждый раз болезненно сжималось при виде этих придурков. Джисон тем временем задорно объявляет, поднимая бутылку: — Ну что? За голубков? Все разражаются хохотом, но после поднимают бокалы в ответ. — За Хёнликсов, — торжественно объявляет Сынмин. Звон стекла разрезает тишину. И заглушает доказательства чужой любви, не скрытые тонкими деревянными стенами...