Методы приручения

Кабинет генерала был залит холодным светом люминесцентных ламп, отражающихся в полированной поверхности огромного деревянного стола. Всё вокруг гудело и сквозило напряжением прошедших сумбурных дней и бессонных ночей — дело оказалось запутаннее и сложнее, чем ожидалось. Терпкий, душный воздух, пропитанный ароматом бумаги и дорогого парфюма начальства пережимал горло, почти не давая доступа потоку кислорода. Полковник ФСБ, присланный специально для реализации, чье лицо напоминало высеченный из гранита бюргерский памятник, методично разбирал детали нового плана, водя пальцем по карте, лежащей на столе. Миша же сидел совсем рядом, так близко, что Юра почти ощущал нервное подрагивание его ступни, что отбивала бешенный ритм, словно передавая ему нервные импульсы, заставляя что-то внутри сжиматься пружиной тревоги. Правое колено Шибанова наверняка почти болезненно упиралось в железную ножку соседнего, юриного, стула, пока сам Брагин сидел на самом краю, задумчиво и напряженно перекладывая ногу на ногу, дабы невелировать накатившее стремглав беспокойство, стараясь одновременно проконтролировать отвлекающего его Мишу и уследить за деталями хитросплетений плана. Юра прекрасно понимал, что происходит — план был сомнительным, если не сказать абсурдным; он и сам бы выбрал что-то более реалистичное, приземленное, что-то, что не занимало бы так много столь необходимого сейчас времени, которого у них практически не осталось, и по минимуму задействовал сторонние подразделения, чтобы не создавать лишнего шума. Счет шел на минуты, и, пока вышестоящие чины монотонно и избирательно цеплялись за белые пятна наспех слепленной структуры, старясь выявить неточности и несостыковки, Шибанов бы предпочел действовать, придумать на ходу, сориентироваться по обстоятельствам, предпочел что-то более неотесанное, зато всегда точное, проверенное не единожды на практике. А Миша тем временем ожидаемо раздражался все сильнее: каждая мышца в его мощном теле была натянута, как тетива лука, кулаки сжались так сильно, что костяшки приобрели оттенок алебастра, и он невербально потирал их пальцами противоположной руки, так, словно вот-вот произойдет неизбежная схватка с чем-то эфемерным. Атмосфера давила и накалялась, становясь уже не просто удушливой — суховейно-испепеляющей, обжигающей гортань, в помещении что-то незримо резонировало — Юра это чувствовал почти физически, когда вдруг услышал тихое и сдавленное: — Бред... — Миша буркнул под нос, разрезая пространство своей усмешкой, выраженной яростным басом, — Мы что, будем просто сидеть и ждать, пока этот урод уйдет от нас третий раз? Буря накатила неизбежно, а голос, рокочуще-громовой, сейчас становился все звонче, вспышкой-молнией отражаясь от стен, как выстрел в тишине. Генерал-полковник Фадеев поморщился скорее от стороннего, назойливого шума, чем от самого комментария, брошенного не по уставу, потому что это, кажется, была одна из самых ожидаемых вещей от Шибанова. Юра, сидевший так близко, внешне оставался невозмутимым, даже его вербально строгая поза ни чуточки не изменилась, лишь тонкая тень раздражения промелькнула в самой глубине сосредоточенных глаз. Яркие проявления эмоций Миша никогда не мог, да и не умел, удерживать, перерабатывать и трансформировать внутри, как зачастую это работало с Юрой; они просто свободно, легко текли, перемежались и вырывались из него яростными всполохами, которые Юра уже даже и не думал подавлять — бесполезно. Привычно было и слышать грубое, обличительное, пропитанное насмешкой, вместо конструктивного списка фактов против, высказанного исключительно когда спросят — Миша даже здесь предпочитал не тратить время на содержательные рассуждения, длинные диалоги, полемики и споры. При иных обстоятельствах Брагин не повел бы и ухом, привыкший, терпеливый и стоически смиренный, наблюдавший, как Миша уже распалялся не на шутку: глаза его горели зарницами гнева, щеки легко приобретали коралловый оттенок, а вены на шее напряглись и вздулись, превращаясь в стальные канаты, готовые лопнуть от злости или усилия. Он был словно факел — слепящий, неудержимый, готовый спалить все вокруг при любой неосторожной контрфразе. — Мы здесь просто теряем время. Это начинало становиться опасным при прежних вводных импульсивности Шибанова. Миша переходил ту самую грань, когда его уже несло без разбора, когда он не различал званий, не подчинялся авторитетам, плевал на субординацию и систему, гордый и голодный до восстановления справедливости и отчаянного животного, соревновательного желания задержать преступника любой ценой; Юра знал все этапы этого шибановского состояния — проходил не впервой, предрекая скорое продолжение, когда спасти положение уже будет нельзя, когда Миша отчаянно наговорит лишнего, добьется исключения из оперативной группы, или, чего хуже, заработает дополнительный выговор с занесением в личное дело. И тогда Юра сделал это — единственное, что пришло в голову в истошном стремлении спасти положение. Просто опустил руку под стол на автопилоте. Резко, скоро, экспансивно, выученным движением-инстинктом, выжженным условным рефлексом. Быстрее, чем успел подумать о возможных последствиях, быстрее, чем сообразил, что они в кабинете начальства, что, вообще-то, они — полным составом, вообще-то на работе, у всех на виду, обсуждают план-перехват — разработку крайней бессонной ночи. Его узловатые пальцы, обычно такие точные и сдержанные в движениях, легли почти обыденно на мишино колено. Он часто делал подобное, когда Мишу накрывало этим безудержным эмоциональным потоком за закрытыми дверями их квартиры или во время споров в безлюдном, пустом кабинете; просто брал и пресекал эту неразорвавшуюся бомбу любым тактильным проявлением, накрывал гранату с вырванной чекой ладонью, принимая все риски на себя. Всегда срабатывало идеально, без осечек, особенно когда это позволяло разогряченному Шибанову перевести безудержный гнев в пылкую страсть. Сейчас так было нельзя, да и Юре не стоило пользоваться привычными методами — неправильно по отношению к Мише, только вот отступать оказалось поздно; ему необходимо было погасить этот искрящий фитиль, бенгальский огонь, голыми пальцами, даже если это означало обжечься. А Юра был уверен, что поплатится за это после окончания обсуждения, что Миша будет весь оставшийся день бухтеть, обвиняя его во всех смертных грехах и театрально-показательно обижаться, отбиваясь от его рук, потому что это сработало привычно идеально даже в нынешних обстоятельствах. Миша замер. Его гневная тирада оборвалась на полуслове, рот остался приоткрытым, а бешенный взгляд все ещё сиявших от адреналина глаз, вперился в неверии в Брагина. Юра не изменился в лице даже сейчас, продолжая с мнимым интересом и деловым выражением смотреть на генерала, пока его большой палец начал медленно, почти невинно-лениво, водить по внутренней стороне мишиного бедра, где-то едва выше колена. Первые прикосновения были невесомыми — лишь легкое давление кончиков пальцев через плотную ткань джинс, почти незаметное, какое-то трепетно-ласковое постукивание — безмолвный призыв успокоения. — Товарищ полковник имел ввиду, что мы должны действовать точечно и быстро, без лишнего шума, — спокойно подхватил Юра, казалось, обращая все свое внимание к генералу, но подушечка мизинца уже нащупала заветную, правильную траекторию. Миша резко сглотнул; адамово яблоко дернулось в тот же самый момент, когда разжались кулаки, а собственные пальцы едва уловимо вцепились в край стола. Он продолжал смирять Юру недоуменным взглядом, в котором пополам плескались отголоски невысказанного протеста и ошеломленного согласия, и Брагин ощущал этот прожигающий взгляд затылком, рисуя в голове образы шибановского выражения лица. Но пересекаться с ним взглядом в эту секунду было ужасающим кощунством, знамением скорого, полного и обстоятельного падения в бездну следом, это означало захлебнуться вседозволенностью с угрозой закоротить мозг окончательно и медленно тонуть. Посему Юра продолжал методично глядеть куда-то сквозь, устремляя расфокусированный взгляд в самый дальний угол кабинета. Генерал лишь неопределенно поджал губы, предпочитая пропустить мимо ушей последние высказанные вслух заявления — всем сейчас было не до внутренних разборок, и продолжил. Юра, вопреки здравому смыслу, продолжил тоже, будто это вдруг стало бессмысленной игрой, а не попыткой остудить и отвлечь в моменте, будто его захватила, понравилась запретная близость, будто мысль о том, что присутствующие лишились бы дара речи, увидев, что происходит с другой стороны стола, пускала короткие разряды адреналина по венам. Он не перестал даже когда Миша, наконец то, замолчал, водворяя белый флаг и принимая безоговорочную капитуляцию, даже когда все отвлеклись от них, предпочитая забыть сумбурные вставки, обращаясь вновь к созерцанию плана. Рука Юры тем временем скользила опасной, коварной змеей-искусительницей дальше, выше по накаченному, крепкому бедру, двигаясь плавно, не то дразняще-обескураживающе, не то поглаживающе-легко прямым направлением; сжимала переодически стальные мышцы сквозь жесткую ткань, сначала ласково, потом с нажимом, предупреждающе. Ловкие, цепкие, напористые в своем желании пальцы левой руки, не имели ничего общего с правыми, что медленно и педантично-строго перебирали листы внутри папки с делом, лежавшей на столе, словно ничего не происходило, словно в ничтожном метре около не творилось форменное безобразие, настоящее, будоражащее безумие. Мысль ударила ножом под ребро: если кто-нибудь вдруг бросил бы на них взгляд с другого конца стола, отвлекся бы на секунду, присмотрелся, разглядел — сразу бы понял, что происходит, как минимум, что-то подозрительное. Потому что Миша был уверен, что его щеки полыхали теперь только сильнее, а взгляд, гуляющий по юриным пальцам на папке, или по его затылку, или, иногда, опускающийся под стол, был двусмысленным, фривольным, шальным, вызывающим, выдавал его с потрохами. Он не умел как Юра — обольстительно, изящно, осторожно, скрытно, сдерживая и контролируя каждую свою мышцу, каждую эмоцию. У Шибанова всегда все было значительно проще, сразу в лоб, душа нараспашку. Но по какой-то причине юрины касания всегда давали откат разгулявшимся и подчиняющим негативным и деструктивным чувствам, в то время как на замену приходили другие, противоположные, те, что разливались тягучим, сладким сиропом в солнечном сплетении и трансформировались в спокойствие, нежность, ощущение принадлежности, нужности, значимости, поддержки — что угодно в зависимости от контекста. Иногда это было сродни ведру ледяной воды, что отрезвляла и охлаждала а иногда... Юра с увлеченностью прокладывал себе путь дальше, иногда тормозя исключительно ради того, чтобы бережно поводить подушечками пальцев, любяще приласкать, и Миша, к своему стыду, поддавался, разводя ноги в стороны, когда заботливое желание успокоить вдруг сменило свой курс на большее, размытое, притягательно-неочевидное, манящее напряжение, что грело низ живота и барабанило ударами сердца, за которыми не были слышны сторонние звуки и голоса в кабинете. Мише стало жарко от желания чтобы он коснулся по настоящему и чтобы он ни за что не смел этого делать. Когда его пальцы достигают цели, накрывая податливую, полувставшую плоть Миша резко втягивает воздух через нос. Его бедра непроизвольно приподнимаются, ища большего контакта; ножки стула проезжаются по генеральскому паркету с оглушающим, невыносимым звуком. Юра на мгновение сжимает сильнее не удержавшись и сорвавшись — и наказание, и обещание — прежде чем молниеносно отвести руку, будто ничего и вовсе не происходило. Миша издал странный звук — нечто среднее между кашлем и стоном. — Шибанов? — генерал нахмурился. — Да, я... — голос Миши внезапно стал на октаву выше. Он резко кашлянул в кулак. — Я согласен. В смысле с планом. За столом воцарилось легкое замешательство. Даже генерал удивленно поднял бровь — Шибанов, обычно такой упертый, вдруг вот так сдался без боя? А под столом тем временем юрина нога слегка прижалась к мишиной — последнее обещание. Его словно загипнотизировали, ведь Юра слегка потирался коленом о внешнюю сторону бедра, с нажимом сильно, будто в нетерпении и пока Миша округлившимися глазами смотрел на Юру, он мог бы поклясться, что видел очаровательную полуулыбку. И это было не так далеко от правды. Потому что гипноз — ничто по сравнению с властью пальцев Юрия Брагина. Особенно когда они знают, куда нажимать