Bastet's head, FMJ

Минутная стрелка, в очередной раз лениво дернувшись под своим стеклянным саркофагом, перешагнула десятиминутную отметку. Часы показывают четыре утра. Я опять не смог уснуть — слишком много мыслей в голове. Воспоминания упрямо пробиваются в сознание как одуванчики, тянущиеся к солнцу пушистыми головками из разломов в асфальте. Ты снова смеёшься надо мной. Ненавидишь и не можешь простить. Произносишь мое имя в пустоте с той же безумной любовью. Невозможно не думать о тебе, когда о тебе напоминает все. Я всю ночь видел твои глаза — серые и холодные — будто кто-то спроецировал их осуждающий взгляд на обратную сторону моих век. Слышал твое дыхание в тишине пустого дома. Чувствовал твой запах, намертво въевшийся не только в мой мозг, но и, кажется, в каждую трещинку в моем уютном мирке. В тот раз на неделе, когда я наконец сумел сбежать из темницы собственного разума и полноценно задремать, я видел сон. Он был настолько ярким и цветным, что казался слишком нереальным даже для фантазии агонизирующего мозга. Однако в нем была одна лишь неискаженная действительность — память о той нашей встрече, после которой я больше тебя не видел. Ты даришь мне одну из своих последних улыбок, рассеянно сжимая в руке дымящуюся чашку с цикорием. Я чувствую твой взгляд на моей щеке, но не смотрю в ответ. Между нами такой холод, что даже слова, едва успев выпорхнуть изо рта, будто замерзают в воздухе. Ты этого не ощущаешь и продолжаешь радостно щебетать мне какие-то милые глупости. Задаешь единственный вопрос. Хочешь от меня правды, но все твое естество в этот момент источает неосознанную ложь. Я не издаю ни звука. Борюсь с собой. Твоя рука наконец отлепляется от горячей поверхности и нервно сжимается в кулак. У тебя все это время была возможность найти ответ в моих глазах, но ты до сих пор боишься ей воспользоваться. Наверняка предполагаешь — и не напрасно — что стоит твоему взгляду пересечься с моим, и ты невольно переступишь линию горизонта событий. Упадешь в колоссальное ничто, прячущееся за этими «блестящими лакированными пуговичками», которые ты так любишь, а потом не сможешь найти выход. Из моего рта вылетает громкое, отчетливое «Нет». Ты вскакиваешь с места. Что-то с жалобным звоном разбилось — чашка? Или твоя фарфоровая, приросшая к живой плоти кукольная маска, из-за которой ты меня совсем не видишь с самого момента нашего знакомства? Ты выглядишь так, будто я отвесил тебе пощечину, но я просто озвучил то, что считал правдой. В твоих глазах что-то гаснет, напоследок сверкнув холодным огоньком на ресницах. Ты отшатываешься от меня, делаешь неуверенный шаг… и исчезаешь. Я проснулся в холодном поту. За окном небо медленно меняло цвет с темно-синего на васильковый. Я вышел из оцепенения и поднялся с дивана, озаренный новой идеей. Десяток шагов по темному коридору и пара вправо, на кухню. Не глядя перепрыгнул через два темных пятна на полу, слишком привычных и нужных моему глазу, чтобы я наконец их оттер. Босые ноги бодро прошлепали по прохладному кафелю, приближая меня к цели. Вот оно. Один из твоих подарков на мой день рождения — фотоальбом, так и оставшийся лежать на столе после твоего визита. Я нетерпеливо впился пальцами в шершавую обложку и понес свое сокровище в гостиную, где снова удобно устроился на диване. Перевернул страницу дрожащими руками, позволяя холодному свету с улицы ласково коснуться содержимого. Снимки. Много наших снимков. Твоя сентиментальность в который раз поражает. На одном фото я в венке из цветов. Календула, ромашки, колокольчики и незабудки, собранные твоими руками, чтобы сделать меня еще более прекрасным. Я не смог тебе отказать. Помню, как в тот день мы вместе отдыхали на берегу моря. Просто сидели чуть поотдаль друг от друга, молча наблюдая за тем, как каждая новая волна бережно облизывает каменистый пляж. Погода была пасмурная, вода — ледяная и неприветливая, как обычно бывает в это время года. Тебе стало холодно, и не только из-за климата. Твои замерзшие ладони довольно быстро перекочевали в карман моей толстовки, а голова мягкими вьющимися волосами щекотала мою шею. Я терпел это. Даже стойко выдерживал твой взгляд энтомолога-энтузиаста, обнаружившего особо редкого жука, направленный куда-то в уголок моего глаза. Так и не смог разбить твои розовые очки. Иногда я тебя совсем не понимал. Никак не мог объяснить твою логику и мотивы, потому что они противоречили всему, что я когда-либо считал здравым и правильным. Вот другой снимок, где я восстанавливаюсь после перелома ноги. Гипс на конечности изрисован цветными маркерами: твои руки добрых часа полтора выводили на этом импровизированном холсте каких-то тропических рыбок. Я даже не ждал, что ты объявишься в этот день. Но вот ты сидишь у моей постели и читаешь мне вслух «Пикник на обочине», иногда поправляя сползшие к кончику носа очки. Твоя рука лежит поверх моей — совсем ненавязчиво, просто обозначая присутствие. Потом у нас состоялся первый серьёзный разговор. Я пытался втолковать тебе, что ты зря тратишь на меня время и силы, и что твои чувства ко мне представляют из себя совсем не то, что ты думаешь. Не любовь ко мне — нелепая привязанность к придуманному образу, которую ты продолжаешь подпитывать вместо того, чтобы разорвать. Но с твоей стороны последовал резкий отпор. Непоколебимая уверенность, граничащая с властностью, неожиданная для человека, выбирающего боль вместо свободы Что ж, тебе всегда нравились фальшивки. Начиная с твоего любимого цикория — абсолютно богомерзкого напитка, бездарной имитации кофе, которую пить можно разве что хохмы ради, чтобы у окружающих от отвращения лица в трубочку сворачивались. И заканчивая мной. Той версией меня, которую тебе хотелось видеть. Которую не зазорно было любить. Я перелистнул страницу альбома так резко, что она немного надорвалась у корешка. Надо срочно вернуть контроль. Снимок, небрежно прилепленный к следующему листу, был крупнее остальных, и пестрил множеством разнообразных деталей и форм. Первое, что бросалось в глаза — обилие ярких красок. В день, когда была сделана фотография, мы ходили на сезонную ярмарку, и впервые в летописи этого альбома были в кадре вместе. На тебе были дурацкие вырвиглазно-голубые брюки в полосочку и широкая однотонная футболка, а сдвинутые на голову очки — не твои обычные, а солнцезащитные, сине-зеленые с зеркальным покрытием — придавали тебе некоторую схожесть со стрекозой, усевшейся на травинку отдохнуть после особенно удачной охоты. Ты улыбаешься, протягиваешь мне пучок своей разноцветной сахарной ваты, уговаривая попробовать, пусть я и не особо люблю сладкое. Во всей этой красивой картинке было что-то до тревоги неправильное. Может из-за того, что в твоих глазах читалось что-то, что совершенно не вязалось с выражением лица? Я заметил это еще тогда, впервые в открытую посмотрев на тебя и поймав твой взгляд: задумчиво-грустный, сосредоточенный, но одновременно будто направленный вникуда. Очередной твой обман, теперь намертво отпечатанный на пленке. Ты улыбаешься, делая вид, что все нормально, и прячешь поглубже от меня невыносимую боль, которая, кажется, стала в последние годы твоим постоянным спутником. А может фотография вызывает такой дискомфорт из-за того, что все последующие листы в альбоме оказались пустыми. Ни снимков, ни записей. Как симфония, внезапно оборвавшаяся на фальшивой ноте. Или дневник безумного ученого, который зашел в своих экспериментах настолько далеко, что больше никому не сможет о них поведать. Я в молчаливом приступе раздражения захлопнул альбом и отшвырнул его в угол комнаты. Очередной бесполезный хлам, как и все, что было сделано тобой для меня. Венок, висящий над изголовьем кровати, уже давно высохший и готовый развалиться на части от одного касания. Книга на прикроватной тумбочке, которую больше никто никогда не открывал после тебя. Тот самый уродливо-цветастый снимок с ярмарки, как назло выпавший из альбома прямо под ноги. Как ни крути, вся наша сюжетная линия вела к тому, чтобы я уничтожил тебя. Мне стоило оттолкнуть тебя раньше, однако у меня ничего не получалось. Я столько раз пытался разбить тебе сердце, но оно как резиновый мячик каждый раз возвращалось ко мне в руку вместо того, чтобы разлететься по полу тысячей мелких осколков. Я вскочил на ноги, на этот раз так резко, что чуть не потерял сознание. Проделал ту же дюжину шагов до кухни. Замер на секунду, не решаясь пошевелиться. Солнце уже поднялось из-за горизонта, и теперь заливало все ярко-красным светом. Я, пересилив себя, перешагнул через два пятна на кафельном полу: одно светло-коричневое, большое и частично смазанное, второе — почти черного цвета, меньшего размера, более выпуклое. Несколькими дециметрами выше виднелось что-то грязно-голубого цвета. Твои брюки. Те же, что и в тот день, когда я ел сахарную вату с твоих рук. Те же, что и в тот вечер, когда я впервые понял кое-что важное о тебе, и это сломало нас обоих. Я вцепился в них взглядом, как загипнотизированный, и сделал несколько неуверенных шагов. Под ногой что-то неприятно хрустнуло. Я замер, не дыша. Посмотрел вниз. На полу оказался осколок, одиноко лежащий посреди комнаты. Кусочек чего-то красивого, до сих пор гордо демонстрирующий миру яркий узор на блестящем боку, даже несмотря на то, что большая часть его поверхности была испачкана в какой-то липкой жиже цвета застарелой ржавчины. Я, проморгавшись, поднял голову. Отогнал все посторонние мысли — у меня нет на них ни сил, ни времени. Равнодушно переступил через твое ссохшееся тело, потянувшись к шкафчику с посудой. Я бы проявил больше уважения, но ведь в том, что уже довольно давно лежит, растянувшись поперек моей кухни, тебя больше нет. Залил воду в чайник и нажал на кнопку. В голове белый шум, но порция крепкого кофе это исправит. Кружек на кухне не было. Даже на полке, которую я смастерил специально для тебя, почему-то не оказалось твоей любимой расписной чашки. Пришлось проделать путь обратно и принести парочку из гостиной. Тем временем вода нагрелась. Я провел пальцем по поверхности массивного стола, очерчивая угол, где лакированная поверхность была покрыта паутиной растрескавшегося лака. Когда-нибудь я его обязательно отреставрирую. Но прежде всего его наверно стоит отмыть, иначе он навсегда окажется покрыт засохшими темными пятнами с хрустящей коркой по краям. Я насыпал несколько ложек коричневого порошка в кружку из металлической банки с надписью «КОФЕ». Залил кипятком. Дымок от горячего напитка красиво смешался в воздухе с паром от моего собственного дыхания. Я сжал чашку холодными пальцами и подошел к заиндевевшему окну, на морозных узорах которого отплясывали танго солнечные лучи. Ранняя весна, холодно. Снег на улице то тает, то снова опоясывает покрытые жухлой травой холмы монолитными серебристыми островками. Я мог бы разжечь камин, но тепло сейчас ощущается чем-то ненужным и чужеродным, будто сама атмосфера моего опустевшего гнездышка неизбежно вытеснила бы его наружу. Сделал быстрый глоток из остывающей чашки. В горло ударил землистый, сладкий, с травяными и ягодными нотками вкус, с трудом перебиваемый нежной молочной мягкостью. Я, закашлявшись, резко сплюнул. Кажется, какое бы питьё я не решил приготовить себе, все превращается в цикорий, стоит мне только налить в кружку кипяток. Остатки тёплой, приторно-сладкой гадости утекли в трубу, оставляя на керамике бурые разводы. Я столько раз просил тебя не раскидывать свои запасы по дому, но видимо мои мольбы не были услышаны. А теперь на это даже пожаловаться некому. Хотел снова подойти к окну, но запнулся о ножку стола. По пыльной поверхности заструились светло-коричневые ручейки. Они ненадолго задерживались на краю и с громким стуком разбивались об пол крупными каплями. Я даже не заметил, что снова машинально заварил две чашки — тебе и мне. Как будто надеялся, что ты снова сядешь рядом со мной и продолжишь ворковать свои милые глупости, согревая руки теплой кружкой. Так же, как тогда, полторы недели назад. Я ждал тебя тем вечером: наконец-то решился сказать кое-что важное. Весь день проторчал у окна, высматривая твой яркий силуэт. И вот ты прыгучим шагом забегаешь в прихожую, отряхивая с плеч пушистые хлопья снега, и почти сразу, не разуваясь, бросаешься ко мне на шею. Я, неловко придерживая тебя рукой, смущенно бурчу извинения за то, что у меня дома так холодно — печная труба намертво засорилась, и разжигать огонь сейчас небезопасно. Ты отмахиваешься, неспеша распутывая шнурки на ботинках. Говоришь, что тебе все равно жарко, ведь ты сегодня на лыжах. Я удивленно смотрю на тебя. Слишком легкий наряд для такой погоды: твои любимые штаны, ткань которых из-за мороза и налипшего снега казалась почти электрически-синей, легкая пуховая жилетка поверх свитера, шапка с помпоном. Отмечаю вслух, что ты такими темпами рано или поздно отморозишь себе задницу. Ты беззлобно замахиваешься на меня ботинком и просишь меня заварить тебе то, что я неизменно называю «богомерзким-напитком-со-вкусом-могильной-земли-и-мертвечины». Я ухожу ставить чайник с широкой улыбкой. Спустя пару минут на столе уже дымятся две чашки. Твоя — расписная, с каким-то красивым узором — из шкафчика, потому что полку, которую я сделал для твоего чайного сервиза, я еще не успел повесить. В этой ёмкости мерно кружится цикорий с молоком, мелкими волнами поглаживая фарфоровые стенки. Моя — обычная, с настоявшимся черным чаем благородно-древесного цвета. Я беру ее в руки и встаю у стены, слегка облокотившись. Ты садишься лицом ко мне. Улыбаешься одними губами, а глаза всматриваются в меня с той же задумчивой грустью, что и всегда. Я отвожу от тебя взгляд и начинаю помешивать содержимое своей кружки металлической ложечкой. Ты деланно скучающим тоном говоришь, что завтра я обязан прокатиться вместе с тобой на лыжах по лесу, ведь погоду обещают чудесную — морозную и солнечную. Добавляешь будто невзначай, что тебе некого позвать кроме меня. Я это и так знаю — ты же сирота, да и завести новых знакомых в этом городе тебе еще не удалось. Может, поэтому тебе было так важно, чтобы я оставался рядом. Поэтому ты всегда возвращаешься ко мне, хотя я никогда не считал нужным удерживать тебя. Я киваю, пряча смущенную улыбку в чашке с чаем. Ты замираешь, прищурившись. Твои руки сжимаются на кружке, выстукивая ногтями неровный ритм по поверхности, пока ты обдумываешь свой дальнейший шаг. Наконец ты спрашиваешь, с едва заметными паузами перед каждым словом, выдающими твое замешательство: «Почему ты мне больше не отказываешь? Странный какой-то стал. Я же точно всё ещё тебе не нравлюсь?..» У тебя всегда была какая-то поразительная способность угадывать направление моих мыслей. Я должен был бы уже привыкнуть, но такие фокусы каждый раз застают врасплох. Я застыл на месте, забыв, как дышать. Ты чувствуешь подвох. Опускаешь чашку на край стола, сжимаешь кулаки — пытаешься успокоиться. «Нет», — тихо выдыхаю я, наконец встречаясь с тобой взглядом, — «Нет, наоборот — кажется, ты нравишься мне слишком сильно». Ты вскакиваешь с места. Твоя чашка падает на пол с жалобным звоном, но ты не обращаешь на это внимание. Робко подходишь, встаешь на цыпочки, чтобы посмотреть мне в глаза вблизи, зная, что они-то точно тебе не соврут. Никогда не врали. Твои руки мягко ложатся на мои скулы, и я чувствую, как рот невольно расплывается в улыбке. Ты обводишь большими пальцами ямочки на моих щеках, будто замечаешь их впервые. Быстро целуешь меня в уголок губ, на секунду прижимаясь ко мне всем телом. Легкий привкус цикория впервые ощущается мной как нечто невероятное правильное. Ты делаешь шаг назад, потом ещё один — будто хочешь увидеть меня целиком, со стороны, убедиться, что это не сон. Смеёшься — тихо, растерянно, счастливо. Не смотришь под ноги — только на меня. Твой мир только что рухнул, и ты не знаешь, как быть дальше. Боишься, что если отведешь взгляд хоть на секунду — окажется, что это был всего лишь фантазия. Галлюцинация, мираж, обман. И в следующий миг я как обычно встречу тебя холодом и словами о том, что я к тебе равнодушен. Попытками убедить в этом самого себя. Твои ноги разъезжаются на полу в разные стороны — содержимое твоей разбитой чашки превратило кафельное покрытие в каток. Ты теряешь равновесие. Летишь вниз. Твои глаза расширяются от удивления и испуга, хотя на лице еще не успела отыграть счастливая улыбка. Весь мир будто сжимается до крошечной точки. Я судорожным рывком протягиваю тебе руку, но пальцы цепляют только пустоту. Твоя голова встречается с углом массивного стола с негромким, но оглушающим влажным хрустом. Звук, который снился бы мне в кошмарах каждую ночь, если бы я добровольно позволил себе хоть раз заснуть после такого. Я застыл на месте. Хотелось одновременно и кричать до хрипа, и бежать, не разбирая дороги. Сделать хоть что-то. Но даже если бы я не был скован страхом, и мои мышцы не превратились в сплошной комок напряжения, противящийся моему отчаянному желанию броситься к тебе на помощь, уже было слишком поздно. Под твоей головой медленно расползалась багровая лужа крови, по миллиметру захватывая все больше пространства. Улыбка у тебя на лице превратилась в искаженную гримасу, оставив лишь небольшой намек на счастье, рвавшееся наружу с последними ударами сердца. Глаза погасли и навсегда обратили расфокусированный взгляд в пустоту. Я осел на пол, закрыв лицо трясущимися руками. Как бы я ни хотел обмануться, поверить в то, что ты сейчас встанешь, отряхнешься, и снова заключишь меня в робкие объятия, я в глубине души понимал, что твоя жизнь оборвалась почти сразу после удара. Не помню, сколько времени я так просидел, не решаясь открыть глаза. Может, несколько часов, а может, несколько дней. Когда я наконец поднялся, я первым делом перенес твое тело к стене у окна. Не без труда уложил так, что со стороны казалось, что ты просто отдыхаешь. Развернулся, осторожно перешагнул через лужи, уже успевшие подсохнуть и немного растрескаться по краям, стараясь не повредить их. Вышел на улицу и уселся на влажные деревянные ступеньки перед домом. Снег уже начал таять, а твои лыжи так и остались стоять на моем крыльце. Я сходил до своей мастерской. Убрал стамески, сдул со стола стружку, все еще едва различимо пахнущую смолой. Забрал свой подарок тебе и понес в дом, где аккуратно прикрепил его к стене, стараясь лишний раз не смотреть по сторонам. Резная полочка, на которой тебе так и не довелось расставить свои драгоценные цветастые чашки. Тебе не хватило времени. Нам обоим его не хватило. Постепенно я научился переступать через засохшие на полу кухни кровь и цикорий вслепую. Хотя первое время практически не мог оторвать взгляд от этих пятен. Всматривался в глянцевую тёмно-бордовую поверхность, видел в ней свое отражение. Погружался в такую тоску, будто моя собственная жизнь навечно образовала мертвую петлю в моменте твоего падения, и теперь эта картина кружилась у меня перед глазами, как жутковатый узор в сломанном калейдоскопе. Твоя счастливая улыбка уже почти перестала различаться на сухой, пергаментного цвета коже. Я не стал убирать тело. Боялся, что забуду, как выглядело твое лицо, когда за радостной маской больше не осталось ничего, что можно было бы спрятать.