Сценарий,написанный не по ролям

В общежитии SEVENTEEN последние две недели стояла странная, почти звенящая тишина. В центре этого хаоса находился Ли Сокмин. Он получил главную роль в грандиозной театральной постановке, и это событие, казалось, выбило его из привычного ритма. Но дело было не в сложности текста или хореографии. Дело было в его поведении. Сокмин постоянно извинялся. Он задевал плечо Джошуа в коридоре и шептал: «Прости, Шуа-я, пожалуйста, прости меня». Он замирал перед ним с виноватым выражением лица, когда они пересекались на кухне, и снова: «Извини за всё». Джошуа, Хон Джису, терпел это. Его омежье чутье, обычно спокойное и рассудительное, сейчас билось в истерике. Он не понимал, за что Сокмин просит прощения. Они не ссорились, они не обсуждали ничего важного, но воздух вокруг Сокмина пропитался странным, нервным ожиданием чего-то катастрофического. — Сокмин, ты можешь просто сказать, в чем дело? — спросил Джошуа однажды вечером, когда альфа в очередной раз с виноватым видом принес ему стакан воды, словно замаливал грехи. Сокмин посмотрел на него. В его глазах читалась смесь обожания, страха и какой-то фатальной решимости. — Я не могу, Шуа-я, — прошептал он, опуская голову. — Ты узнаешь всё в прямой трансляции. Просто… просто пообещай, что досмотришь до конца. Эти слова стали для Джошуа началом конца. В его голове роились самые черные мысли. Что это? Расставание в прямом эфире? Оскорбление? Может, он собирается публично заявить, что устал от этих «тайных» отношений? Джошуа начал избегать его. Он заперся в коконе собственного страха, чувствуя, как его внутренний омега сворачивается в клубок от тревоги. Он перестал спать, перестал нормально есть, наблюдая, как альфа рядом с ним становится всё более отстраненным и загадочным. День премьеры наступил в четверг. Джошуа сидел на диване в гостиной, окруженный мемберами. Никто не смел шутить. Даже вечно веселый Сынкван молчал, понимая, что в воздухе висит электричество. Джошуа включил телефон, трансляция началась. Сцена выглядела дорого и величественно. Сокмин — принц в королевских одеждах, сияющий, уверенный, совершенно чужой. Рядом с ним была она. Актриса. Утонченная, с фарфоровой кожей, она смотрела на Сокмина так, будто он был центром её вселенной. Джошуа чувствовал, как внутри закипает ярость, смешанная с тошнотой. Когда по сценарию пришло время «предложения», Сокмин опустился на одно колено. Он сделал это с такой грацией, с такой нежностью, что зал замер. Он коснулся лба актрисы — легкий, почти целомудренный жест. Но потом… Потом он притянул её к себе. Джошуа видел, как рука Сокмина легла на затылок девушки, как его пальцы зарылись в её волосы. Это был не актерский поцелуй. Это было что-то глубокое, захватывающее, длившееся на секунду дольше, чем того требовал сценарий. Джошуа выключил телефон. Экран погас, но образ Сокмина, целующего чужие губы, выжег сетчатку его глаз. Он не досмотрел. Он ушел в комнату, чувствуя, как мир вокруг рушится. Его ревность не была громкой. Она была холодной, парализующей, отравляющей каждую клетку. Когда Сокмин вернулся в общежитие, он был на пике адреналина. Он ждал аплодисментов, ждал, что Джошуа подойдет к нему. Но общежитие встретило его мертвой тишиной. Он нашел Джошуа в спальне. Тот стоял у окна, спиной к двери. — Шуа-я, я… — Сокмин сделал шаг вперед. Джошуа резко развернулся. Его взгляд был пуст, но от него исходила волна холодного отторжения. И тут Сокмин подошел ближе. На его куртке, на его коже, в его волосах… этот запах. Сладкий, приторный, удушающий запах жасмина. Запах этой актрисы. Джошуа вздрогнул, его вывернуло наизнанку. Это был не просто запах парфюма — это был запах чужой близости, запах успеха, который Сокмин разделил с кем-то другим. — Не подходи, — голос Джошуа был тихим, но в нем слышался металл. — Это была роль, Шуа, просто роль! — Сокмин пытался оправдаться, но его голос дрожал. Он сам чувствовал, как этот запах въелся в его кожу, и осознавал, насколько это отвратительно для омеги, находящегося в состоянии стресса. — На твоих губах её губы, — прошептал Джошуа, отступая вглубь комнаты. — Ты целовал её, Сокмин. По-настоящему. Я видел это. Я не хочу… я не могу касаться того, что она трогала. Уходи. Сокмин пытался коснуться его, но Джошуа отшатнулся, словно его ударили током. Обида была настолько глубокой, что Джошуа даже не мог плакать. Он просто указал на дверь. Сокмин, понимая, что сейчас любое слово только ухудшит ситуацию, вышел, оставив Джошуа в темноте. Обида — это мощный детонатор. У омег она всегда бьет по гормональному фону. Через два часа одиночества Джошуа почувствовал, как жар разливается по венам. Это не была простуда. Это был его цикл, сорвавшийся с катушек из-за эмоционального шока. Течка. Она накрыла его волной, сбивая с ног. Джошуа сжался на кровати, кусая губы, чтобы не звать на помощь. Звать Сокмина? После того как он выгнал его? После того как он унизил его? Гордость, острая и болезненная, держала его горло. Он дрожал, срывал с себя одежду, метаясь в бреду между жаром и осознанием собственной глупости. Дверь приоткрылась. Сокмин не уходил. Он сидел в гостиной, чувствуя каждый стон, каждый вздох Джошуа через тонкие стены. Его альфьи инстинкты выли, требуя войти, но он ждал. Когда он услышал сдавленный, полный муки стон, он не выдержал. Он вошел без стука. Джошуа был в эпицентре бури, его кожа пылала, глаза затуманились. — Уходи… — прошептал Джошуа, хотя его рука инстинктивно потянулась к Сокмину. — Я никуда не пойду, — жестко сказал Сокмин, сбрасывая с себя одежду. Он не стал играть в игры. Он подошел к кровати, и в его глазах больше не было вины — только решимость альфы спасти своего омегу. Он опустился на колени, перехватывая руки Джошуа. — Ты мой, — прорычал он. — И я не позволю тебе мучиться из-за моей ошибки. Это было не то нежное примирение, о котором мечтают в дорамах. Это был акт спасения. Сокмин входил в него уверенно, заполняя собой, вытесняя запах жасмина, заменяя его своим — древесным, крепким, успокаивающим запахом кедра и мускуса. Джошуа плакал, извиваясь под ним, отдаваясь этому напору. Он ненавидел себя за то, что хочет его, ненавидел за то, что все еще любит, но каждое движение Сокмина смывало обиду, превращая её в изнеможение. Сокмин целовал его шею, плечи, заставляя забыть об актрисе, о спектакле, о мире за дверью. Это был инстинкт, чистый и неконтролируемый, связавший их снова в единое целое. На следующее утро, когда Джошуа проснулся, мир казался другим. Он был измотан, но обида… обида стала тупой, почти незаметной. Сокмин лежал рядом, наблюдая за ним с выражением абсолютного обожания. — Прости меня, — прошептал Сокмин. Джошуа промолчал, но не отвернулся. Это был прогресс. Началась эпоха «Искупления Докёма». Сокмин включил режим «полного захвата». На следующее утро Джошуа проснулся не от будильника, а от аромата свежих тюльпанов — весь пол был усыпан ими. Сокмин не просто подарил букет, он превратил комнату в сад. Вечером их ждал «закрытый показ». Сокмин арендовал вип-зал, где они были только вдвоем. Огромный экран, их любимые фильмы, горы сладостей. Сокмин не сводил с него глаз, он не смотрел фильм, он смотрел на Джошуа. Он подкладывал ему пледы, грел его руки, подавал воду. Он тратил деньги, которые заработал на этом чертовом спектакле, на маленькие радости для Джошуа: редкие брендовые аксессуары, о которых тот лишь вскользь упоминал, билеты на выставки, о которых они мечтали. Но самым важным было внимание. Сокмин стал тенью. Если Джошуа делал шаг, Сокмин был рядом, чтобы поддержать его за локоть. Он перестал извиняться словами. Он извинялся поступками. К концу недели Джошуа начал сдаваться. Лед в его сердце таял под напором такого искреннего раскаяния. Когда они вернулись в общежитие после очередного свидания, держась за руки, их ждал «суд». В гостиной собрались все мемберы. Они сидели, скрестив руки на груди, как прокуроры. — О-о-о, смотрите, кто вернулся, — протянул Хоши, театрально прищурившись. — Наш принц и его принцесса. Ну что, Докём, ты выплатил все долги? Надеюсь, Джошуа теперь не считает тебя «изменщиком»? — Эй, полегче, — засмеялся Сокмин, не разжимая руки Джошуа. — А я говорил! — вклинился Сынкван. — Я же говорил, что цветы и кино — это беспроигрышный вариант! Сокмин, ты должен мне 50 долларов за совет по выбору сорта тюльпанов! Джошуа покраснел, пряча лицо в плече Сокмина. — Вы все невыносимы, — пробормотал он. Джонхан подошел к ним, оглядывая обоих с головы до ног. — Вижу, «терапия» сработала, — усмехнулся он. — А теперь, господа, будьте добры вести себя прилично. Мы не хотим снова слышать ваши «разборки» через стены. А то в следующий раз мы заставим вас играть главные роли в нашем домашнем шоу. — И в этот раз, — добавил Сынчоль, — мы сами будем выбирать сценарий. И никакой актрисы, только вы двое. Все засмеялись. Сокмин притянул Джошуа ближе, чувствуя, как тот наконец-то расслабляется в его объятиях. Обида ушла, сценарий был забыт, осталась только реальность — их реальность, шумная, хаотичная, полная подколов, но невероятно счастливая. — Ты прощен, — шепнул Джошуа, подняв глаза на Сокмина. — Но в следующий раз, если будет поцелуй… — Следующего раза не будет, — твердо ответил Сокмин. — Я буду играть только с тобой. — О-о-о-о! — хором отозвались мемберы, начиная аплодировать. — Какой романтик! Сокмин, хватит, у нас сейчас диабет начнется! В общежитии снова стало тепло. Они были дома.