Пройдохи пишут в никуда

Комната без единого звука, чужая, пустующая три дня. Взбалмошный поэт опять пропал без вести, и мысленно Бенце проклинал эту дурную привычку – исчезать не сказав ни единого слова. А если каждому вздумается вести себя точно так же? Редактор вскользь просматривал листы набросков придурковатого поэта, лишь бы чем-то занять свои руки. Автоматическая дверь из металла плавно открылась беззвучно принося свет коридора. Терпение Бенце кончилось уже пару месяцев назад: – Вивьен! Да где тебя носит? Поэт стоял на пороге насквозь вымокший, бледный и, кажется, уже ни для чего недосягаемый, одежда потемнела от воды и прилипла холодными складками. Полотно двери снова поползло закрываться за его спиной. Так же машинально Вивьен двинулся на голос друга. Он опустился в небольшое кресло пачкая серую обивку неровными разводами и крупицами черного песка, закатное солнце рыжей полосой легло у ног. – Привет, Бенце, – слабо махнул он заметно трясущейся рукой и откинул голову, смотря куда-то в потолок. – Что с твоей одеждой? И где ты был все дни? Бенце подошел вплотную заглядывая в ничего не выражающее лицо Вивьена, и будто смотрел в окаменевшие глаза скульптуры, лишенные зрачков. Понять Бенце ничего не мог, что-то в его друге непоправимо сломалось, на этот раз наверняка. Бенце утомленно вздохнул: – Виви, хватит меня пугать. Где ты был? Что с тобой? Ты опять на стимуляторах? Сколько ты принял? – Я не помню… – Вивьен прикрыл посеревшие голубоватые глаза. – Я стоял на молчаливом, долго стоял, смотрел как река все течет, а потом очнулся на песке. – Чушь не неси! – раздраженно хмыкнул Бенце, подошел к шкафу и начал по-хозяйски рыться внутри, доставая сухие вещи. Он швырнул комок одежды прямо в Вивьена. – Спрыгнул бы - не выплыл. Пройдоха. Думаешь я тебе поверю? – Нет, конечно… Как можно не утонуть? Я тоже не поверил, пришлось повторить. – Вивьен, – голос Бенце стал тише и в разы тяжелее. – Это не смешно. – Да разве я смеюсь? – прошептал он с однобокой улыбкой и встал, направляясь к душевой. Дверь закрылась за ним без щелчка, приглушенный поток воды скрыл все звуки. В пустом кресле осталось лишь отсыревшее грязное пятно. Бенце присел за небольшой письменный стол и напряженно ожидал худшего. На столе лежала книга, потертая по краям – рукописные заметки и стихи, которые вечно писал Вивьен, но редко когда показывал. Три дня назад друг безмолвно исчез и оставил записи открытыми на столе, не доводя до точки. Первые дни к чужому и личному письму Бенце не прикасался. Он знал Вивьена давно и был уверен – тому бы это не очень понравилось. Но в медицинских секторах друга не было, не объявлялся он и у знакомых, к которым никогда бы не пошел, и уж, конечно, Вивьена не могло быть у Надин, это Бенце знал наверняка. Когда наступили третьи сутки без единого ответа, он наплевал на все и начал читать страницу за страницей. Он искал утешительные подсказки, но нашел строки, которые застряли в нем как мелкая заноза, невидимая и саднящая. благонадежные люди, хорошие, по плечу хлопнули, сказали: «пиши. сожги лишь стихи, сорняками поросшие, сорняками твоей души» За всю это наждачную шероховатость Бенце терпеть не мог стихи Вивьена, за это и любил. – Конечно, – недовольно шептал он в пустоту. Какое Вивьену дело до того, сколько раз Бенце приходилось отводить от него лишний шум и злые языки из-за бескомпромиссного творчества. А если бы главным редактором был кто-то другой, а не он? Тогда дорога к печати Вивьену давно и навсегда была бы закрыта, если не хуже. Ну почему неспокойные поэты не могут молчать? Пусть даже не молчать совсем, а говорить хотя бы немного тише. Слишком много эмоций в нем тлеет, Бенце отвернулся к единственному узкому окну. Вивьен называл эти окна "перфорацией". Стоя снаружи и разглядывая плоский фасад, исполосованный строгими линиями вытянутых проемов, на ум действительно приходили схожие ассоциации. Порой Вивьен говорил Бенце, что не прочь изорвать все здания на маленькие бетонные полоски – так было бы лучше. Яркое пятно света, что било сквозь стекло уже потухло. Вечернее небо над городом плотно затягивалось, тучи врезались в незримую форму исполинского купола, расползались полусферой. Интересно, шел ли снаружи дождь? Бенце был бы рад посмотреть. Звук воды в душевой наконец затих, сменяясь гулом электрического ветра, а после и он оборвался. – Зачем ты вообще пришел? – спасенный будничной привычкой, Вивьен пересек комнату и остановился у огромной полки. Он начал разбирать разбросанные бумаги и книги, которые открывал в поисках того, что раньше казалось важным. – Ты не отвечал, не появлялся в департаменте. В собрании тоже никто не знал где ты. Я пришел, а дверь открыта. День, второй, третий. Где ты был? – Понятно. Не важно, вот он я, на месте, как видишь. Теперь можешь уходить. – Вивьен. – Бенце наклонился, упираясь ладонями в колени. Но поэт не обернулся на его оклик, все так же перебирая пыльные полки. – Вивьен, хватит строить из себя жертву. Ты страдаешь ерундой. Это все из-за публикаций? Я не могу это пропустить, как ты не понимаешь. Ну одобрю я в печать твои гневные тирады обществу и что дальше? Ты наживешь себе проблем. – Вокруг и так одни проблемы, их невозможно не нажить. – несколько листов тихо соскользнули на пол. – Я не могу писать то что нужно. Посмотри на меня. Кто я по-твоему? – Да кто бы знал. – Я не стану писать куполу панегирики, когда нужны панихиды. Без меня с этим и автописатель справится. Бенце, мир выглядит красиво, но катиться в бездну как всегда. – Так ты ничего не добьешься. – Бенце откинулся на спинку кресла, закинув ногу на ногу. Смотреть на Вивьена было противно, тот перетаскивал ветхие книги и помятые листы, теряя себя все больше. Высокая полка тянулась вдоль стены, доверху забитая. Бенце казалось, что Вивьен хранил что угодно, лишь бы оно цепляло, было старым, разваливающимся и непременно бумажным. За три одиноких дня, Бенце изучил полки вдоль и поперек. К своему удивлению ближе к центру он обнаружил и сборники сообщества поэтов, тех времен когда Вивьвен только вышел в печать, а Бенце еще писал сам. Стихи свои, давно брошенные, Бенце никогда не любил, а вот Вивьен всегда ценил их высоко и часто спрашивал "Ты ведь тоже видишь, о чем мы все?", а затем непременно добавлял "Твой голос полон силы, Бенце, подобное меняет мир". Но Бенце быстро замолчал, когда ему одобрили место главного редактора. Любой поэт в сообществе тогда был рад столь удачному знакомству, и лишь самый близкий друг был тихо несчастен. – Виви, это не дело. Дальше так продолжаться не может, – наконец поднялся Бенце со своего места и направился к двери. – Послезавтра я жду тебя в департаменте. Хватит. Не хочешь писать стихи, пиши статьи. Противно писать лозунги, пиши детские песни. – он замолчал, ожидая ответа, но так и не дождался. – Я видел твои записи. Забудь о Надин, она всего лишь женщина и не самая лучшая. Обратись в соцформирование, найдут с десяток идеальных девушек. Вивьен замер с книгой в руках. – Мне не нужна идеальная. – раздался приглушенный голос из глубины комнаты. – Вивьен, оставь, – вздохнул Бенце, но тут же твердо продолжил. – Неделю назад ей пришло предложение. – И что она? – Согласилась. – по полу раскинулись тени, отброшенные белым светом коридора, но звука двери поэт не слышал. Бенце шагнул за порог. – Жду тебя послезавтра. Дверь закрылась и Бенце снова ушел, а Вивьен снова остался. Он посмотрел на книгу в своих руках и попытался отыскать ей нужное место. Иногда он делил книги по темам, иногда по авторству, а иногда, в глубокой задумчивости, успокаивая себя, он расставлял их по цвету корешков. Упорядоченная или смешанная красота жизни всегда привлекала его. Смотреть на вещи Вивьен любил: замечал цвета, был заворожен формой, с замиранием сердца и тихой тоской смотрел он на то, что рождалось рядом, перемешивалось, изменялось, ломалось и непременно уходило. Он оставил ветхую книгу на полке в случайном месте, сейчас его маленький порядок не спасал от несоразмерного хаоса вокруг. Вивьен повернулся в сторону пустующего кресла. На столе стояла недопитая чашка с чем-то темным у самого дна. Бенце не должен был приходить или ждать его – сидеть в пустой комнате все это время и беспокоится. Намного легче Вивену было бы признать, что он наконец остался совершенно один и нет никого под этим проклятым колпаком ради кого стоило бы заново собирать себя и приглядно улыбаться. Все это утомляло. Вивьен опустился в кресло, все оттенки серого снаружи слились в безразличное чернеющее полотно разорванное зеленым сиянием над куполом. Громады каменных призм виднелись вдали, а перфорации окон пылали, унифицируя свет. Вокруг тишина, впитавшая далекий гул бесконечного небесного электричества. В какой момент их, направленные в одну сторону взгляды, стали столь различны? Ведь Вивьен никогда не хотел доставлять лишних проблем, особенно Бенце. А Бенце наоборот, никогда не был так бездумно послушен управлению. Так неужели все, что тот теперь делал, действительно казалось ему справедливым? Зачем же они оба переломали свое внутреннее, собирая уродливый внешний компромисс, прочно застряв где-то в этом между. На этот раз Вивьен потерял контроль, разрушил всерадость, не удержал баланс. Раньше как-то хватало сил справляться, не показывать свой разлад никому. Все были счастливы в этой больной псевдоутопии, Надин украдкой улыбалась ему, а Бенце, не долго думая, ругал мрачные стихи и упрекал поэта в напускном эпатаже. Теперь все сломалось. Он должен в последний раз собрать хрупкую россыпь самого себя. На время. Ненадолго. Пока не выдастся новый шанс. – Почему я не умер сегодня? – Вивьен уставится в стену, ничего не чувствуя, не двигаясь, пока не начало светать. Он не хотел быть ни в этом дне, ни в последующих, да вот только его терпеливо ждали. Однако терпеливым Бенце был ограниченно. Солнце неизменно поднималось над горизонтом. Главный редактор посмотрел на часы и заново начал внутренний отсчет, собою же установленный. И если Вивьен не появится послезавтра до десяти утра, Бенце отправит его в медицинский сектор принудительно. Керамическая чашка с резким стуком опустилась на стол, черная горячая капля проползла по пурпурной эмблеме департамента Информирования и Печати. – Бенце, доброе утро! – неестественно широко улыбаясь и ускоряя шаг к его столу подошел Зорен. Широкий в плечах, темноволосый, высокий. Наполовину заискивающий, наполовину ненавидящий, как описал его с первой же встречи Вивьен, и по началу Бенце лишь улыбался этой резкости. Мнение друга звучало слишком колким, необоснованным, ведь Зорен всегда был исключительно вежлив, пожалуй только, слишком настойчив. Настойчив. Но ведь он сам этой чертой обладал. А потом Бенце убедился. – Доброе утро, – поднялся он и пожал протянутую руку. – Твою прошлую статью я уже проверил. Выпустят завтра, правки не нужны. – Вот спасибо, обрадовал! – Зорен похлопал Бенце поверх рукопожатия, отчего тот лишь кивнул, поджав губы, но уходить Зорен не спешил. – Ты Вивьена отыскал? – Да, – коротко ответил Бенце, вернувшись в кресло. Про себя же отметил, что Зорен отсутствию Вивьена был скорее рад. – Он придет через пару дней. – Здорово, давненько его не видно. Ты же хорошо с ним ладишь? Я кое-что спросить хотел. – Зорен скрестил руки на гуди, наклоняясь и говоря чуть тише. – Ты не мог бы ему пока не рассказывать? Ну, про меня и Надин? Я сам ему сообщу если он вернется. – Он вернется. – прервал его Бенце, собирая бумаги со стола и захлопывая ящик. Ключ повернулся в небольшом замке. – Мне пора, Зорен. Встреча департаментов. – Хорошо, спасибо. – ответил мужчина, отходя в сторону, но продолжая говорить. – Я , кстати, статью тебе утром прислал. Прочитай, как время будет, это важно. Нужно на этой неделе, пока тема свежая. – Посмотрю, – процедил Бенце, обходя мужчину и засекая время. – Тема "Редактура. Гармония купола" – крикнул Зорен в догонку, – Не забудь! Отмерять время стало для него обыденностью, Бенце и не помнил, когда это началось. Искусственный рассвет лампы в его доме набирал яркость за пятнадцать минут, доехать до департамента можно было за две минуты, а дойти пешком за двадцать. Собрания длились сорок минут, тридцать из которых были бесполезными, а оставшиеся десять тратились на приветствия и прощания. В конце концов, что им оставалось решать на этих собраниях? С каждым годом все меньше и меньше вещей требовало вмешательства – на каждое событие составлена инструкция, для каждой цели найдется блок-схема. Да и работа редактора кажется становилась абсолютно бесполезной, когда горстки новоявленых поэтов и журналисты прекрасно справлялись с самоцензурой. Старое искусство вернулось неожиданно и скоро нзепременно угаснет, а может странно, что оно вообще умудрилось воскреснуть посреди великой технократии, где идеально выверенная машина, давно могла создавать идеально выверенные вещи. Без помарок, огрех, сомнений – всегда с первого раза. От одной человеческой тоски, почему-то еще дозволенной, воскресли поэты, певцы и художники. Последние вспышки человечества, скучали по былой подлинности, но скоро и это время закончится. Бенце следил за датами календаря и свечением циферблата, делая финальные ставки. Как и ожидалось, собрание было бесполезным – сухие донесения отделов, которые занимались одним и тем же, под разным названием, но единым смыслом – поддержанием ровного гудения жизни купола. Правила становились все яснее и подробнее, нарушения все реже, а человеческий фактор все незначительнее. Департамент Культуры гордо отчитывался об успехах и молчал о веренице своих утопленников, которых не могли спасти ни уверения, ни нейролептики. Департамент Образования досадовал о падении численности, которое никак не могло нарастить соцформирование и хоть людей под куполом много не требовалось, но даже их малое количество стремительно убывало. Департамент Информирования и Печати пока не бедствовал, но кому нужна печать если некого печатать и некому больше читать? Недолго это все продлится, обернется неудачей. Пока не поздно Бенце должен найти, где в этом изменчивом мире находится неподвижная ось, а после бросить все силы и занять это стабильное место. Собрание закончилось, ничего нового Бенце не узнал. Он мысленно отсек все это время, потраченное впустую. Хорошо бы обязать проводить все бестолковые встречи непременно стоя – проходили бы тогда быстрее. Все их дневное копошение, лишь неудачный сбор данных для скармливание системе аналитики, которая непременно выдаст наилучшее предложение с наименьшими потерями. Порой Бенце думал, что его истинная и главная задача не редактировать тексты, и не транслировать прогрессивное мнение управления, а всеми силами добиться того, чтобы в эту безликую статистику отбраковки не попали те, кого он действительно не хотел потерять. С одними легко было договориться, убедить, мягко направить. Других нетрудно запугать нововведениями департамента Коррекции. Бенце уверенно стоял под ярким светом пристальной линзы купола, указывая потерянным на безопасные темные углы системы – не уходил один только Вивьен и Бенце сильнее всего желал этого и сильнее всего боялся. На следующий день Вивьен все же пришел в департамент ровно в десять часов. Он пожал руку Зорену, без притворной радости, без кипящей ненависти, одно леденящее спокойствие разливалось вокруг. Вивьен не кричал. Никогда. Бенце не мог вспомнить его ярости: ни в детстве, когда их отдали в интернат культуры, ни в юности, когда они только ступили на порог департамента, ни сегодня. Чем тяжелее было Вивьену, тем спокойнее казался он на людях и тем мрачнее становились его стихи. Вивьен остановился напротив электронной картотеки, будто в редкий день, когда ему хотелось писать что-то из публичных заявок. Разноцветные блики экрана отражались в голубых неподвижных глазах. Бенце поглядывал на друга издалека, но каждый раз замечал, что запросы на экране давно перестали сменять друг друга, замерев на ярких иллюстрациях для очередной книги департамента Образования. – Возьми эту работу. – сказал Бенце не сомневаясь, что Вивьен прекрасно справится. – Ты же любишь работать над детскими книгами. Помнишь, когда ты писал для серии журналов? Департамент Образования был в восторге. – Да, – задумчиво произнес Вивьен, – Может, ты прав. Думаешь, хоть кто-то из этих детей вспомнит мои стихи, когда вырастет. – Слова забываются, смысл остается. Они точно запомнят. У тебя выходят эти работы лучше других. Вивьен, бери, хватит думать. Вивьен коснулся дисплея выбирая из длинного списка свой учетный номер. Он принял заказ, небольшая и плотная полупрозрачная карточка с серебристыми точками и линиями выскочила из прорези по краю экрана. – Верни прошлые карты, пожалуйста. – сказал Бенце указывая на статистику выполненных работ. – На тебе восемь инфокарт весят. Ты не один тут их месяцами не возвращаешь, а я не хочу новые выпрашивать, вы тогда и их растащите. – Я поищу, – он убрал инфокарту в карман и одним движением скрыл личные данные на экране. – Напишу тебе как закончу, спасибо. Дни шли одинаково, Бенце обновлял списки статей и текстов на личную проверку. Зорен сдал уже с десяток, когда от Вивьена наконец пришло единственное уведомление о готовности работы для департамента Образования. Надолго поэт уже не пропадал, но вел себя все так же странно и немногословно. – Это все из-за Надин, неужели его последняя капля? – думал Бенце, смотря на разворот детской книги. – Старомоден. Вивьен действительно старомоден. – качал головой Бенце и думал про себя, что никому бы в голову сегодня не пришло быть с кем-то вместе всю жизнь. Во всем виноваты его запрещенные бумажные книжульки, кричащие о моногамной и вечной любви. Но ведь департамент Статистики не врет, их численность быстрее возрастает от коротких союзов – всего три или четыре года и можно разойтись с добрым сердцем не надоев друг другу. Можно заново найти кого-то другого, интересного, подходящего. А общего ребенка все равно передадут школе-интернату, и разве зря? Купол прекрасно воспитал несколько поколений, включая его самого. Правда Бенце в интернат отдали намного позднее других. Он посмотрел на иллюстрацию играющих детей на экране и почему-то вдруг вспомнил отца. Вспомнил, как тот давил своим карим неотрывным взглядом и нудно вдалбливал сыновьям, что на вступительных осмотрах они непременно должны лгать. Говорить о сильном страхе и жаловаться на дурное самочувствие, когда родителей нет поблизости. Из-за этой лжи Бенце с братом попали в интернат только в предельном верхнем возрасте десяти лет, большинство же детей отправлялись туда в четыре года. До недавнего времени Бенце и не думал, каково было Вивьену в детстве, ведь так было со всеми. Скучал ли он? Помнил ли своих родителей? Было ли одиноко? Всего этого Бенце не знал, однако видел, насколько Вивьен хотел семью собственную – непривычно долгую, до самого конца с единственной Надин. Семью по нынешним меркам невозможную. Детей своих Вивьен бы точно не отпустил, держался бы до последнего, как держались и родители Бенце. Но где они теперь? Он посмотрел на часы, поняв, что слишком долго вспоминал прошлое. Нет у него столько времени. Пора читать текст друга-пройдохи, и это затянется надолго, Вивьен редко писал без правок. Бенце беззвучно посмеялся, глядя в экран – вдруг его роль редактора держится на последнем вольнодумном поэте? Он наконец открыл первые страницы книги. На этот раз департамент Образования решил выпустить иллюстрированное издание об истории купола, вероятно к пятидесятому юбилею. Судя по хитрым линиям контура и необычному комбинированному стилю – изображения в книге также были чьей-то авторской работой. На первой странице Бенце изучающе рассматривал знакомые всем инколам черты основоположника их мира – Николы Теслы. Со всей нелюбовью к обществу, подчиненному машинам, к человечеству, продавшему глубину души за комфорт, Вивьен бесспорно признавал этого изобретателя гением. При этом гением весьма трагичным. Бенце взглянул на стихи. И один человек может видеть много. И один человек может мир построить. И трудна была к правде его дорога. И каждый глупец хотел бы оспорить. Но он понял силу светлой идеи. Но он смело боролся, не веря в чудо. Но от этого мир не стал с ним добрее. Но сменилась удача в угоду кому-то. А спустя сотни лет его имя не тлеет. А спустя полувек купол также сияет. А началом всему была просто идея. А нести ее вам – тому кто мечтает. Бенце читал внимательно, несколько раз, а затем думал: все ли правильно, можно ли оставить стихи нетронутыми и какая реакция за ними последует? Это был тот редкий случай, когда правки поэту не потребовались. Жестом наотмашь в воздухе, редактор перевернул страницу на голографическом экране, изучая следующий разворот издания. На иллюстрациях книги была упрощенно нарисована конструкция купола. На его верхних секторах, самых высоких и находящихся в центре, были изображены элементы накопительного терминала, по отдельным опорам купола шли спиральные катушки, а глубоко под городом, словно корневище огромного дерева, расползалось заземление энергосистемы. Как много доработок и нововведений претерпела первая башня Николы Тесла, однако слишком далеко от своей первоначальной сути она все же не ушла. Разработки последних десятилетий лишь добавили в кайму купола контур безопасности, а в сетчатую структуру – систему климатического контроля. Бенце с легким удивлением прочитал доходчивые и складные стихи друга, тематика которых на этот раз была скорее технической нежели лирической. Порой Вивьен и его талант был способен удивить Бенце чем-то новым даже спустя долгие годы знакомства. В следующих разделах он прочитал о секторном деление восьми зон купола, транспортной системе, а также о многочисленных департаментах, каждый из которых с нетерпением ждал новое поколение инколов. Никаких правок Бенце все так же вносить не решался – неожиданно чистый текст. Оставался лишь заключительный стих на последней странице. Важно гудит наш купол, Зеленью светится небо. Запомни, Где бы ты ни был, Какую не выбрал Науку, Держи крепко Друга руку. С улыбкой веселой легче, И вместе пройдете долго. Вскоре откроете столько, Вы знаний о мире этом. А песня, что спета дуэтом Красивее будет только. И хоть в одиночестве можно Смотреть в бесконечные дали Уверен, Одни едва ли, Мы сами собою стали.