Сказка о Солнце и Луне

В те дни, когда не знала Эквестрия имени рассвета, Когда мир был юн и тёмен, как дыханье до ответа, Жили две сестры прекрасных — свет и тихая печаль, И одна несла в мир — утро, а другая — звёзд вуаль. Селестия — как пламя, что рождает новый день, Поднимала солнце в небо, разгоняя ночи тень, И смеялся мир проснувшись под её живым лучом, И казалось, что навечно будет свет царить кругом. Луна — как шёпот ветра в серебристой тишине, Принимала всё, что скрыто в потаённой стороне, Сны и страхи, и надежды, что не смеют жить при дне, И хранила их, как тайну в бесконечной глубине. Так они несли свой жребий, разделяя мир надвое, День — сиянье без предела, ночь — покой и волшебство, И казалось, что гармония их связала навсегда, Как две ноты в вечной песне, словно в небе два крыла. Но чем дольше длится сказка, тем сильнее тянет тьма, Тем отчётливей в молчанье возникает вдруг вина, И в душе у младшей сестры, что ночи тень в себе несла, Появилась боль немая — почему всегда одна? Почему, когда восходит золотое колесо, Всё вокруг ему подвластно, всё цветёт и всё светло, Почему же её время — лишь усталости предел, Где лишь сны и тихий холод остаются на удел? И шептала ей вселенная, отражаясь в лунный свет, Что у тьмы и у сиянья равных в мире доли нет, И росло в её молчанье то, чему названья нет, Как трещина по стеклу, как погасший силуэт… И в тот миг, когда равновесье стало хрупким, как хрусталь, Когда ночь уже не пела, а в глазах рождалась сталь, Мир услышал шаг иного — не покоя, не тепла, И в душе Луны проснулась та, что тьму в себе несла… И взлетела тьма над миром, застилая небеса, И сменилась в небе ясном золотая полоса, И в короне Найтмер Мун застыла боль прошедших лет, Где в глазах её погасших больше места свету нет. И тогда Эквестрия узнала страх иных времён, Где не день сменяет ночь, а лишь бескрайний тёмный сон, И казалось, что навеки будет скован солнца путь, Что рассвет уже не сможет к этим землям повернуть. Но взмолилась Селестия, сквозь отчаянье и боль, Призывая силу древних, что хранили мир собой, И Гармонии сиянье вспыхнуло сильней огня, На Луну отправив Найтмер до назначенного дня. И сомкнулась над изгнаньем тишина седых веков, Где Луна несла в молчанье тяжесть собственных оков, А на лунном бледном диске, словно памяти печать, Оставался силуэт, что невозможно забывать. А Селестия смотрела, как уходит в тень сестра, И в груди её сжималась боль разлуки и утрат. Тысячу длинных столетий берегла небесный свод, Но тоска не отпускала ни на миг, ни через год. Тысячу зим одиночества, без смеха и без слов, Тысячу рассветов горьких, без любимых ей шагов, Каждый день — как будто вечность, каждый вечер — как удар, Каждый луч напоминал ей о потере прежних чар. И она несла корону, не снимая тяжкий груз, Словно мир держал на плечах незаконченный союз, И молилась тишине она не словом, не тоской, А надеждой, что вернётся та, что ей была родной. И однажды, сквозь разломы, сквозь затмение и страх, Через годы, через тени, через пепел на ветрах, Пробудился свет прощенья там, где мрак уже утих, И вернулись к сердцу ночи отголоски чувств живых. И тогда, сломав оковы, что сковали долгий век, Перед ней предстала Луна — не как тень и не как грех, А как та, что заблудилась в бесконечной темноте, Но вернулась к своей сути в очищающей мечте. И молчание повисло между небом и землёй, Как дрожащая граница между светом и судьбой, А потом шагнула ближе Селестия сквозь года, И обняла свою сестру, как не делала тогда. И растаяли столетья, словно снег под тёплым днём, И наполнилось пространство вновь забытым волшебством, И вернулась в небо песня, что была разделена, Чтобы вновь сияли рядом Солнце, Звёзды и Луна.