Февраль

      До него я не знал, что значит ждать.       Я ждал автобусы, репетиции, выходные. Это не считается. Не тогда, когда телефон молчит так громко, что закладывает уши. До Феликса я не знал, что такое настоящее ожидание. Когда ты просто сидишь и смотришь в стену, и всё, что ты можешь делать, — ждать звонка. Уведомления. Хотя бы лайка под постом. Когда ты прокручиваешь его фотографии в галерее и пытаешься вспомнить, как звучит его голос. Не из интервью. Не с записи. А тот голос, который был только для тебя.       Я научился ждать в тот февраль, когда он уехал. Это не проходит. Это просто становится частью тебя. Как дыхание. Ты перестаёшь замечать это до тех пор, пока оно не останавливается. А оно не останавливается. Оно просто есть. Всегда.       Февраль. Самый короткий месяц в году. Но для меня он растянулся на вечность. Холодный, серый, пустой. Снег почти растаял, но солнца всё равно не было. Я помню, как стоял в аэропорту. Как он обернулся и улыбнулся мне. Не той улыбкой, которой улыбаются фанатам. А той — настоящей. Только для меня. Я должен был отпустить его. Я ничего не сказал. Я просто смотрел, как он уходит. И чувствовал, как внутри что-то отрывается. Я не знал тогда, что это — начало той пустоты, которая останется со мной надолго.       Всё началось с мелочей. С того, как он находил меня в любой комнате. С того, как его голос становился мягче, когда он говорил только со мной. С того, как он мог сидеть рядом и не говорить ни слова, но я чувствовал, что он рядом. Я думал, что это просто привычка. Я ошибался.       Потом был момент. Мы сидели в комнате отдыха после тренировки. Все разошлись. Он слушал музыку в наушниках и что-то напевал. Сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, на котором я лежал. Я не мог видеть его лица, но я видел его отражение в тёмном экране выключенного телевизора. Он улыбался. Просто так. Не для камер, не для фанатов. Потому что ему было хорошо. Я хотел, чтобы он повернулся ко мне и посмотрел на меня так же. Но я боялся. Боялся, что если я скажу, его улыбка исчезнет. Что я сломаю что-то, что нельзя будет починить.       Он заговорил первым:       — Что ты хочешь на ужин?       Обычный вопрос. Ничего не значащий. Но его голос прозвучал так, будто он ждал моего ответа больше, чем любого другого.       — Что хочешь ты.       Это стало нашим правилом. Мы выбирали не за себя, а друг за друга. Еда, фильмы, ночные поездки по городу, когда все спали. Мы просто ехали в никуда, чтобы побыть вдвоём. Я помню, как однажды мы остановились на пустой парковке возле реки. Было холодно. Он снял перчатки и протянул мне свои руки. Я не понял сначала. А потом он сказал: «Просто держи. Мне нужно, чтобы кто-то держал меня за руки». Я держал. Мы молчали. И это было самым правильным, что я делал в своей жизни.       Мы не говорили о том, что это значит. Мы просто были. И этого было достаточно.       Мы скрывали это. Не потому что стыдно. Потому что знали — если кто-то узнает, у нас отнимут даже это. Мы перестали смотреть друг на друга на сцене, хотя внутри всё горело. Он перестал смеяться, когда я шутил. Я перестал прикасаться к нему, даже когда очень хотелось. Мы были осторожны. Мы были осторожны настолько, что потеряли друг друга.       Мне казалось, что кто-то заметил. Или просто догадался. Фанаты приписывали нам то, чего мы не показывали. А потом график вдруг изменился. Мне сказали, что я нужен для связей с общественностью. Что это важно для группы. Что это временно. Я смотрел на Феликса и видел его глаза. В них была та же пустота, что и в моих. Мы оба знали — нас разрывают. По крайней мере, мне так казалось.       Феликса отправили в США. Меня — в Японию. Февраль. Два месяца. Мы почти не созванивались. Я смотрел на его фотографии в новостях. Он улыбался. Но теперь я не знал, настоящая ли это улыбка. Я не знал, что происходит у него внутри. Между нами была только тишина. Она стала громче всего, что мы когда-либо говорили.       Потом — отпуск. Почти полгода. И мне казалось, что кто-то специально сделал так, чтобы мы не встретились. Я видел его имя в списках мероприятий, но меня там не было. И наоборот. Может, совпадение. Может, нет. Я перестал пытаться понять.       Я сидел в своей квартире в Сеуле и смотрел в стену. За окном был февраль. Холодный, серый. Как тогда, когда он уезжал. Я брал телефон, открывал его номер. Смотрел на экран. Не мог нажать на вызов. Если я позвоню, я не смогу остановиться. А если я не остановлюсь, я сломаюсь окончательно. Не тогда, когда нужно было выходить на сцену. Не тогда, когда от меня ждали, что я буду держаться. Я держался. Так, что внутри трещало. Но не сломался.       Прошли месяцы. Февраль сменился мартом, потом апрелем, потом летом. Но для меня всё осталось февралём. Холодным. Серым. Пустым. Я научился улыбаться на сцене, когда внутри — ничего. Научился говорить о нём в интервью так, будто он просто коллега. Научился смотреть на его фотографии и не показывать, что я чувствую. Я стал хорошим актёром.       Но по ночам, когда никто не видит, я вспоминаю. Февраль. Как он обернулся в аэропорту. Как сидел на полу и улыбался своему отражению в выключенном телевизоре. Как спрашивал: «Что ты хочешь на ужин?» Ночные поездки по городу. Его голос. Всё. Это убивает меня. Но я не могу перестать.       После него я перестал строить планы дальше следующей недели. Всё, что раньше хотелось рассказать первым, больше некому рассказывать. Я не знаю, как жить дальше, зная, что он существует в том же городе, на тех же улицах, но не в моей жизни. Иногда я вижу его в толпе. Мне кажется, что это он. Сердце пропускает удар. А потом я понимаю — это просто кто-то с такой же походкой. Или такой же курткой. Я ищу его везде. И не нахожу.       Иногда я хочу, чтобы он просто позвонил. Чтобы я услышал его голос. Чтобы он сказал: «Я вернулся». Но телефон молчит. Слишком долго.       Я не знаю, чего я жду. Может быть, чуда. Может быть, конца.       До него я не знал, что значит ждать. После него я не знаю, что значит жить.