Не могу

Желтые тюльпаны. Глаз сам за них цепляется. Маринины любимые. Значит, совершенно точно притащила она. Прокашливаюсь. Аккуратно тяну свою руку из пальцев Нины. Внутри всё скручивается в такой тугой узел, что аж дышать нечем. Надо валить. Срочно спрятаться куда-нибудь, пока меня тут не накрыло при свидетелях. — Ладно, Нин. Пойду я. Нина чует неладное. Хватка у нее сейчас слабая, но руку мою она сжимает крепко. Не дает уйти. Я-то думал, держусь молодцом, а на деле... — Ты-то сам как? — тихо спрашивает она. Пялюсь в стену. Не потому, что хочу мученика из себя строить. Просто если я сейчас на нее посмотрю — поплыву. А вслух об этом говорить — значит признать, что всё это происходит на самом деле. — Н-нормально, — голос дает сбой, я проглатываю букву, и на губах по инерции дергается эта моя дурацкая, намертво въевшаяся улыбка. Снова дергаю руку на себя. — Всё нормально, Нинуль. Выздоравливай давай. — Я же вижу, — ровно говорит Нина. Я наконец перевожу на нее взгляд. Открываю рот, чтобы выдать какую-нибудь привычную отговорку, но... торможу. Просто шумно выдыхаю через нос, снова отворачиваюсь к окну и бросаю: — Неважно. — Она тоже со мной не говорит, — так же тихо роняет Нина. Бьет наотмашь. Сжимаю челюсти до хруста, зажмуриваюсь. Господи, как же тошно. Это не просто где-то в душе скребет, это физически больно, будто ребра ломают. Мне просто невыносимо. — Мы же еще друзья? — шепчет Нина. Я, не глядя, молча киваю. Губы сами собой кривятся — пытаюсь хоть как-то удержать лицо. — Тогда расскажи. Всё. Сдаюсь. Прикрываю глаза тыльной стороной свободной ладони. Жжет невыносимо. Проходит пара секунд, я с трудом сглатываю жесткий ком в горле и опускаю руку. — Я пытаюсь, Нин. Честно. Но я никто без нее. — Михалыч… — тянет Нина, и в голосе прорывается та самая жалость. Перебиваю. Меня уже несет. Я первый раз вообще кому-то об этом говорю вслух. Если сейчас замолчу, если останусь один — просто сдохну. Я убираю свою руку из ее ладони и снова смотрю на эти чертовы цветы. — Знаешь... — с трудом втягиваю воздух. — Я же столько раз играл с огнем. Шутил, что уйду, пусть ищет. Лез на рожон, когда она просила не дурить. Обижал, а потом мирился по-простому — припер цветы, лыбу выдавил, и проехали. Первый раз потерять ее было страшно. А во второй... во второй я ж, дурак самоуверенный, думал, что она всё равно никуда не денется. Что я пуп земли. А сейчас... Голос срывается. Горло стягивает так, что не протолкнуть слова. Губы дрожат, я с силой сжимаю их, пытаюсь выдохнуть. — А сейчас она просто сделала всё то, о чем я столько языком трепал, Нин. Никаких криков. Никаких битых тарелок. Просто пришла, посмотрела на меня... спокойно так. И сказала, что уходит. Не потому, что я козел. И не потому, что разлюбила. Просто мы разные. Что я выворачиваюсь наизнанку, даю свой максимум... а ей этого мало. Ей другое нужно. Делаю паузу, пытаюсь проглотить эту горечь. — И знаешь, что самое хреновое? Она права. На все сто права. Тут даже злиться не на кого, бороться не с чем. Она ушла по-взрослому. Вычеркнула меня и пошла дальше. А я... Всё. Хребет ломается. Спина сама собой горбится. Я опускаю тяжелую голову, прячу лицо, утыкаясь лбом куда-то между бедром и теплой рукой Нины. Пальцы до белых костяшек вцепляются в больничное одеяло. И меня накрывает. Беззвучно, тяжело, как пацана, у которого всё отняли. Трясет всего, а сделать ничего не могу. — Я не могу без нее, Нин... — выдавливаю хрипло в саму ткань. — Не могу. Нина молчит. Не сыплет дурацкими утешениями, не говорит, что всё наладится, что время лечит и прочую чушь. Она просто опускает свою слабую ладонь мне на затылок. Гладит чуть неловко. И от этого простого, тихого жеста меня кроет еще сильнее. Я задыхаюсь в это чертово одеяло еще несколько секунд, позволяя себе эту жалкую слабость, а потом резко дергаюсь. Хватит. Всё, приехали, Михалыч. Конечная. Резко выпрямляюсь, грубо тру лицо ладонями, размазывая влагу. Шмыгаю носом и изо всех сил тяну воздух, глядя в белый больничный потолок, чтобы затолкать всё это обратно на дно. — Всё. Отставить сопли, — голос сиплый, чужой, но я стараюсь вытянуть из себя хоть каплю привычной твердости. — Извини, Нин. Накатило что-то. Расклеился. — Олег... — тихо отзывается она. — Ну чего ты давишься? Если больно — не держи. — Да не легче от этого, Нин, — я кривлю рот в горькой, надломанной усмешке, всё так же сверля взглядом потолок. — Вообще ни хрена не легче. Будто кусок из груди вырвали. И ходишь, лыбишься всем, а внутри сквозняк гуляет. Я наконец опускаю глаза на нее. У Нины самой лицо помятое, глаза на мокром месте, но она держится. — Может, еще обойдется? — с надеждой, в которую сама ни черта не верит, спрашивает она. — Вы же столько раз... — Не в этот раз, — я качаю головой, и каждое слово дается тяжело, будто камни ворочаю. — Я же по глазам ее видел. Там всё. Рубильник выключили. Знаешь, если бы кричала, ругалась, проклинала — я бы еще надеялся, что эмоции, что перегорит. А там тишина. И всё так правильно, так взвешенно. Она всё решила. И без меня ей... без меня ей дышится легче. Я шумно выдыхаю, упираюсь руками в колени и рывком поднимаюсь. Если останусь тут еще на минуту — точно развалюсь на куски, которые потом хрен соберешь. Мне нужно движение, нужен коридор, нужно просто идти. — Ладно, Дубровская, — я натягиваю на лицо ту самую, въевшуюся маску, хотя она сейчас трещит по швам и не держится. — Заболтался я тут с тобой. Пойду. А ты давай, поправляйся. И чтоб без фокусов у меня. Я разворачиваюсь, не дожидаясь ответа. Делаю шаг к двери. Желтые тюльпаны снова бьют по глазам ярким пятном. Я замираю на долю секунды, сглатываю колючий комок в горле, натягиваю капюшон невидимой брони поглубже и быстро выхожу из палаты, плотно закрывая за собой дверь.