Ошибка

Чонин вытирает лицо и шею полотенцем, поэтому не сразу слышит, как его зовёт менеджер, приоткрывший дверь в репетиционный зал: — Мистер Ян, нужна ваша помощь. — А? — Чонин недоумённо приподнимает бровь. Хореограф снова указывает на построение, поэтому Чонин медлит, но всё же выходит в коридор. — Заберите мистера Кима отсюда, пожалуйста, — на ладонь Чонина опускаются автомобильные ключи. Что? Сынмин тоже здесь? Но какого чёрта, если ему полагается сидеть дома! Так и есть, протирает тренировочными штанами пол, измождённо сидя перед пыльным зеркалом в старом зале, частично переоборудованном под склад, и растирает травмированную ногу, шипя. Поднимает взгляд на отражённого в зеркале Чонина и усмехается: — Я так и знал, что они используют последнее средство. — Тебе нельзя репетировать хорягу. Тебе врач запретил. Тем более, — Чонин вдыхает чуть глубже и морщит вздёрнутый нос, — в… такой период. — Если репетировать нельзя, «с заботой о здоровье артиста», — процитировав, он криво улыбается, — то как мне ехать в тур? Готовиться к концертам? И ты мне кто, чтобы указывать? — отражённый взгляд Сынмина вмиг становится злым. — Никто, — холодно отзывается на это Чонин. Они расстались почти два года назад. Особой причины не было. Точнее, было множество мелких причин. Недосказанностей. Невысказанных обид, глупых поступков, неосторожных слов. Чонин смутно понимал, что это он всё и всегда делал не так, и что друзьями у них, увы, остаться не получилось. Всё равно иногда по привычке пытался поймать взгляд Сынмина, услышать его одобрение, посмеяться с шутки… но Сынмин неизбежно отводил глаза. Делал вид, что младшего в его жизни вовсе не существует. А когда им всё же приходилось общаться, ограничивался лишь парой сухих фраз, касавшихся сугубо рабочих моментов. Чонин пытался отвлечься, не думать и не вспоминать о нём. В мире миллиарды людей, из них миллионы — фанаты, в команде и без Сынмина ещё шесть человек, в компании сотни людей, у него десятки друзей… и каждый будет просто счастлив, если Чонин подарит им хотя бы дежурную улыбку. Кто угодно другой, только не Сынмин, кто угодно… И Чонин сейчас бы многое отдал, чтобы оказаться где угодно в другом месте, лучше всего — в спортивном зале, где можно до предела физически изводить себя, чтобы ни о чём не думать. Никаких сложных или тяжёлых мыслей, никаких тревог. И, тем более, никаких воспоминаний. Этой нехитрой науке обучил его Чан. Чонин смутно чувствовал, что бегать от проблем вечно не получится, что рано или поздно организм сдастся — но пока всё шло прекрасно. Покажи фанатам полуголое тело — они не станут лезть в твою душу. Объявляй своими проблемами комаров и тараканов — никто и не спросит, а как ты вообще? Справляешься? Чонин справлялся. Но одна из его проблем снова сидела спиной к нему и не желала уходить. — Поехали, — Чонин позванивает связкой ключей. — Отвезу тебя в общагу. — А если я откажусь? Силой потащишь? Чонин некстати вспоминает о том, что Сынмин, кажется, почти ничего не весит. И что он и раньше-то без труда гасил его капризы, просто сгребая на руки и донося до кровати. А уж теперь-то справиться вообще нет проблем. Тем более, он ещё сильнее похудел из-за травмы и лекарств. И из-за того, что продолжает себя изводить. Чонину тоже знакомо пожирающее чувство собственной бесполезности, никчёмности и неустроенности. И Сынмин с ним борется, как и всегда, работой. — Ты всегда отказываешься. Поехали по-хорошему. — А то что? Настучишь на меня старшему менеджеру и врачам? Чонин тяжело сглатывает. Выходит, Сынмин больше не допускает и мысли о том, что Чонин может до него хотя бы дотронутся. А он может. Более того, не раз пытался, осторожно касаясь плеча, ища внимания. Или хотя бы пытаясь помочь. Но не хочет — потому что всё это бессмысленно. Снова равнодушный взгляд вскользь, или Сынмин сделает вид, что его вообще не замечает. Может, так действительно и нужно, и правильно. Может, в самом деле не нужно зацикливаться, не нужно вспоминать ничего из прошлого. — Обязательно, — угрожает Чонин. — И всё равно уже репетиции окончены, не только у тебя. Врёт, прекрасно зная, что Сынмин слышит возобновившуюся музыку и топот в соседнем зале. Но знает и то, что Сынмин бесконечно устал, из последних сил сражается с болью и слабостью, и вот-вот им проиграет. Особенно сейчас, в течку. — Хорошо, — Сынмин наконец сдаётся. — Я переоденусь, выйди, пожалуйста. — От тебя не пахнет, — неуместно ляпает Чонин и тут же жалеет. Конечно, Сынмин никогда не позволяет, чтобы кто-то из альф почуял его течку, без конца бегая в душ и используя все возможные средства. Но для Чонина его запах слишком знакомый, чтобы не чувствовать изменений. — Значит, смердит ещё как, — Сынмин почти улыбается, но всего лишь почти. — Выйди. Всего мгновение Чонин мешкает, затем быстро прикрывает за собой дверь и прижимается к ней спиной, словно сбегая. Всё еще не может забыть, как однажды, кажется, что жизнь назад, шутливо прижался к полуголому Сынмину в полутёмной раздевалке, чтобы его напугать и пощекотать, подуть в затылок, но вместо этого, словно обезумев, провёл по его вспотевшей шее языком, очерчивая букву Y из вен… и пропал. И тогда это нельзя было списать на гон или течку, был самый обычный поздний вечер после репетиции, они жутко устали и почти охрипли… и целовались, как безумные. Не говоря друг другу ни слова, не признаваясь в чувствах… но в этом не было ничего животного, инстинктивного. Просто порыв, после которого он чувствовал себя неловко и неуместно, а Сынмин, резко отстранившись, вообще сбежал. И всё же на следующий день вложил свою ладонь в его руку, и так посмотрел… Чонин сглатывает. Сейчас совсем не кстати об этом думать, и уж тем более представлять, как Сынмин стягивает пропитанную потом майку, подставляя ядовито-жёлтому тусклому свету бледную кожу, покрытую россыпью родинок, каждую из которых Чонин бесконечно целовал… в той, прошлой жизни. Которая тогда казалась счастливой и бесконечной. И тогда было проще не думать, не задаваться вопросом, почему именно Сынмин, омега? Если Чонину всегда нравились и до сих пор нравятся альфы, такие же, как он, если он просто обожает накаченные тела, если… Отпрянув от открывающейся двери, Чонин вновь запрещает себе думать. Сейчас он просто функция, и на Сынмина лучше даже не смотреть. Всё равно бесполезно. Но как же хочется ему помочь, подставить плечо, помочь пройти хотя бы по коридору… он всё равно не позволит. Но пока они одни, хотя бы не стесняется прихрамывать. То ли всё ещё доверяет, то ли Чонин и в самом деле для него теперь пустое место. При других мемберах, стаффе и уж тем более стэй у Сынмина всегда всё хорошо, он идёт на поправку, вот, видите, больше никакой хромоты и нет, просто врачи перестраховываются, компания заботится, всё такое… Выйдя на улицу, Сынмин хромать перестаёт, но Чонин догадывается, каких усилий это стоит. Даже несмотря на то, что это чёрный ход во двор, неугомонные сталкеры и на стену соседнего дома залезть могут. Чонин хмыкает. Нет, о том, что они уехали вместе, точно инфа не всплывёт, вот если бы Сынмин и Минхо рядом хотя бы подышали, весь бы вейбо на ушах стоял ещё неделю. А они с Сынмином и в лучшее времена были никому не интересны, их взаимодействия скрывал не только фэндом, но и компания, а уж теперь… только повод для жестоких шуток про гадалок от стаффа, не более того. — Вон та, — указывает Чонин на тёмную тонированную машину менеджера и пикает брелоком. — Одолжили. Сынмин, предсказуемо, не отзывается, открывает дверь и садится на переднее сиденье, пристёгивается. Оттаклкивает кресло назад, пытается удобнее пристроить ногу. Чонин старается делать вид, что всё нормально, тоже пристёгивается, усевшись, и сосредотачивается на выезде с как попало запаркованной стоянки. — Налево во второй ряд и на круговую, — вдруг сухо отмечает Сынмин. Чонину в порыве хочется просто из вредности свернуть направо, но Сынмин подсказал действительно оптимальный выезд, и выехать удаётся без малейших проблем, хотя водитель из Чонина до сих пор крайне посредственный. Но Сынмина это никогда не беспокоило раньше, не волнует и теперь, разве что он морщится, когда Чонин слишком резко останавливается на перекрёстке. Раздосадованно постучав по рулю, созерцая плотную пробку впереди, Чонин предлагает: — Может, в объезд? Ты не торопишься? Ему кажется, что Сынмин на это лишь раздражённо дёрнет щекой, но тот неожиданно отвечает: — Я планировал ещё час-два тренироваться, как и все, так что нет, не тороплюсь. Чонин кривится. Впрочем, он и не надеялся, что его неизящная ложь сработает. — Я окно приоткрою? — спрашивает Сынмин. — Нормально мне, говорил же, — бурчит Чонин грубее, чем хотел бы. — Кондей включить? — Дело не в этом. — Тебе повторить, что ты не пахнешь, нет? — Да хватит врать, — раздражается Сынмин, но окно всё же не открывает. Чонин насупливается. Вот сейчас он точно не врёт. Ему прекрасно известно, как на самом деле Сынмин может пахнуть в течку, раздвигая длиннющие ноги и демонстрируя влажную от беспрестанно вытекающей смазки задницу… тощую, и совершенно не привлекательную! Чонин сжимает зубы. И что такого в этом тщедушном омеге вообще! Если уж и переспать с кем-то другого пола, то можно было выбрать хотя бы… Феликса, он не откажется. Или Хёнджина, который и сам на член запрыгнет, только помани, начисто отбросив притворяться альфой! А ещё лучше сейчас думать о безразмерной в своей восхитительности заднице Чана, на которую Чонин регулярно засматривается в спортзале. Тем более, лидер неоднократно предлагал «просто поразвлечься», раз уж они живут вместе. И никто бы ничего не узнал… Но Чонин осознавал со всей кристальной ясностью, что такое было бы непоправимой ошибкой. Искал случайных встреч на одну ночь в клубах — и всё равно не находил… он и не знал толком, что хочет найти. Но железобетонно точно не обнаружить мощи Сынмина в своей постели! Впрочем, никакой угрозы этому и не было. Окраины Сеула вечер поглощал бархатными закатными лучами, но Сынмин не созерцал дымчатую красоту окольных улиц, откинулся на подголовник и прикрыл глаза. Позволяя себе отдохнуть. Чонин честно пытается смотреть на дорогу, но взгляд нет-нет, а всё же соскальзывает на профиль Сынмина. На его изящный нос с небольшой горбинкой, чуть приоткрытые пересохшие губы. Выхватывает длинные ресницы, подрагивающие на щеках, крупную родинку около уха, точёную линию подбородка, бьющуюся на шее венку, кадык, межключичную ямку в широком воротнике футболки… Всё совершенно, самое что ни на есть обычное! Шумно выдохнув, Чонин сосредотачивается на дороге. Надо всего лишь вести машину плавнее, пара поворотов направо, в спальные районы… или один налево, за город? — Ты опять заблудился? Сынмин, ещё секунду казавшийся спящим, так и не открыв глаза, каким-то неведомым чувством понял, что Чонин свернул в другую сторону. И тот подыскивает, больше для самого себя, неуклюжее оправдание: — Курить хочу. Сынмин раздражённо дёргает щекой, но не комментирует. Чонин может поклясться, что ему давно всё известно об отвратительно влияющей на голос и на здоровье вообще привычке младшего. Хотя тот прятался, как только мог, даже от Чана, и уж тем более от остальных мемберов и стаффа. К тому же, начал курить уже после их расставания. Как-то спонтанно попробовал в клубе, и теперь изо всех сил пытался бросить. Хотя полупустая сигаретная пачка всё равно мыкалась на дне рюкзака. И сейчас стала его спасением, жалким оправданием для самого себя, что он просто хочет побыть хотя бы ещё немного наедине с Сынмином, сам не зная, почему. Наконец, выбрав подходящий и знакомый поворот, сворачивает на узкую дорогу к отдалённому пригороду. Тут в основном только редкие частные домики и недорогие мотели, и машин почти не бывает. А ещё всё чаще попадаются группки деревьев и даже небольшие рощицы, с отдыхающей от летней жары густой зеленью. Около одной из таких Чонин паркует машину на обочине и выходит, ища тропинку. Остановившись на полпути, вспоминает, что забыл рюкзак. Обернувшись, вздрагивает. В двух шагах от него стоит Сынмин и протягивает сигаретную пачку. — Это ищешь? И Чонину следовало бы возмутиться, что Сынмин бесцеремонно копался в его вещах, что между ними уже давно не такие отношения, чтобы пользоваться всем вместе, даже одеждой и обувью, как общими, но слова застревают в горле. Потому что Сынмин стоит в густой траве босиком, закатав штаны до колен, и весь облит розоватым закатным светом. Ещё и улыбается. Пусть всего мгновение, пусть скорее снисходительно, но… Чонин всё не решается протянуть руку и забрать пачку, пока Сынмин ей требовательно не встряхивает. — А, да, — Чонин выхватывает её из пальцев. — Что, никаких комментариев? — Только о том, что тебе надо почаще менять одежду. Прованивается. Тон Сынмина не упрекающий, скорее, усталый. И снова этот безразличный взгляд в сторону. Чонин, стиснув зубами фильтр вовсе и не нужной ему сейчас сигареты, раздражённо чиркает зажигалкой. Он бы всё отдал за то, чтобы Сынмин упрекнул его. Снова наворчал, поспорил с ним. Повысил голос, даже обозвал. Что угодно, только не это холодное равнодушие. Особенно не наедине, не тогда, когда он отходит чуть в сторону, чтобы на него не шёл дым, приминая босыми ногами траву. Кстати, зачем? — Земля не холодная? — интересуется Чонин, выдув сигаретный дым подальше. — Врач прописал ходить по разным поверхностям, — немного неохотно поясняет Сынмин. — По траве, песку, камушкам… — Я думал, ногу нельзя нагружать. И уж тем более тренироваться! — Ты и не врач, — холодно обрывает его Сынмин. — Просто так стоять или сидеть в машине вреднее. Разговор вязнет и затухает. Чонин пытается растянуть сигарету как можно дольше, совершенно не ощущая вкуса табака, но она всё же кончается. Назло Сынмину, отбрасывает окурок и затаптывает. Но снова не дожидается ни слова упрёка. И больше нет причин тут оставаться. Чонин идёт к машине, Сынмин же, бродящий по траве вокруг, торопится за ним и оступается. Чонин почти инстинктивно протягивает руку и перехватывает его за плечо. Удерживает от падения. Чувствует сквозь тонкую ткань футболки жар кожи и не спешит отпускать. — Спасибо, — наконец, говорит Сынмин и перехватывает его запястье. — Но я справлюсь. — Просто позволь тебе хоть раз помочь. Хоть кому-то, — шипит на него Чонин. — Я не… — Нуждаешься, — обрывает его Чонин. Прекрасно осознавая, что вовсе и не в нём. И зная о том, что Сынмин после их разрыва тоже не особо-то себя хранил от других отношений. Но так же зная и то, что он всё ещё бесконечно одинок и замкнут. И что, возможно, только Чонина и пускал куда-то дальше постели, глубже, ближе… к душе или сердцу. — Ну да, — зло цедит Сынмин, всё ещё пытаясь высвободиться. — Потом вы с парнями посмеётесь. Это же так весело! Чонин сглатывает. Вот оно, последнее. То, что окончательно их разрушило. И что Чонин считал несущественной и не важной мелочью. Так легко было смеяться вместе со всеми, так… общно и правильно? И не важно же, над кем, неуклюжим Джисоном или взрывным Чанбином. Иногда все смеялись и над ним самим, «катастрофой-Ай Эном». Но сейчас он понимает, что дело было вовсе не во всех остальных. Для Сынмина было важно, что смеялся именно Чонин. Пусть и не осознанно, пусть и не зло — но смеялся. Негласно поддерживая невинный, кажется, псевдобуллинг. А на деле воспринимающийся Сынмином как досадная травля. Но это же… Сынмин. Просто весельчак Сынминни, который всегда был словно поодаль от всех, которого ничто и никогда не могло задеть! — Нет, — Чонин слегка стискивает его плечо. — Я ничего и никогда им не говорил и не скажу. — Конечно же, — Сынмин взмётывает на него негодующий взгляд. — Тут же нет камер. Тут уже можно не строить из себя беззаботного улыбашку. Береги силы, скоро камбэк. Что у тебя там в контракте? Снова с Чаном в парочку играете? С Хваном целоваться будете? Снова проплатили лобби ангелрачи? Или ворошить прошлое с Ханом будете? — А тебе не всё равно? — огрызается Чонин и тут же жалеет о своей вспышке. — Ты и сам… Хочет упрекнуть, но осекается. Знает, хоть и из сплетен стаффа, что Сынмин ни воны себе не берёт из «китайской программы» фансервиса с Минхо. Это тот ничем не брезгует, для него деньги не пахнут и своя философия «профессионального айдола» — для камер он один, в реальной жизни — совсем инакий. А для Сынмина даже такое насквозь коммерческое промо — просто единственное. И ему абсолютно наплевать на то, в каком свете представляют для фэндома и раздувают их якобы дружбу с Феликсом. Возможность хотя бы на таких условиях видеть стей. И изводит он себя сейчас именно поэтому. Не может позволить себе не только рест, вообще ни дня отдыха. — Что? — Сынмин сощуривает глаза. — Ничего, — огрызается Чонин. — Забей. — Тогда отпусти меня, — снова требует Сынмин. Чонин, глядя на него, остро понимает, что дело вовсе не в данном мгновении, не в его руке, стискивающей плечо Сынмина. Тот просит отпустить его… совсем. Стать к нему таким же безразличным. Закусив губу, Чонин осознаёт болезненно-остро, что всё это время Сынмин всё же замечал его жалобные взгляды, ищущие одобрения. Всё же чувствовал, что Чонин тянется к нему, и лишь отговаривается привычкой. Всё же скучает… И Чонин понимает, что всё между ними на самом деле не прояснилось ещё полтора года назад, не оборвалось с глупым капризом «ну тогда я перееду к Чану», не оправдалось новым контрактом, из которого вычеркнули любые их взаимодействия лет на пять вперёд. Всё решается здесь и сейчас. И если Чонин чуть помедлит, Сынмин, как и всегда, решит за него. И понесёт груз вины и не своих ошибок, как всегда, с прямой спиной и гордо поднятой головой. Выдохнув, Чонин словно ныряет в ледяную воду. Делает шаг к Сынмину, выпускает его плечо, но лишь для того, чтобы обнять. Прижать к себе, положить подбородок ему на плечо и замереть, балансируя на краю пропасти, загадав, что если Сынмин хотя бы чуть дёрнется, хотя бы слабо оттолкнёт — тогда точно конец. Или даже если просто останется неподвижным. Но нет, спустя пару мгновений, показавшихся Чонину вечностью, Сынмин обнимает его в ответ, пусть и слабо, утыкается в волосы, вдыхает и шепчет: — Ты шампунь поменял. Чонин улыбается такой нелепой глупости и глухо отзывается: — Ага. Задолбали меня ерошить и обнюхивать. Я им что, собачка комнатная? — Малыш, — поправляет его Сынмин. Внутри Чонина что-то сжимается и делает обратное сальто где-то за грудной костью. Это не просто поправка, только не таким тоном! То самое «малыш», ласковое прозвище, которое Сынмин ему шептал в ухо за мгновение до оргазма. То самое, которым он его подзывал к себе, чтобы, как и сейчас, обнять. Такое простое слово… если его произносил кто угодно другой — это была почти что обида, Чонин никогда не отзывался. Но если Сынмин… всё теперь снова очень, безнадёжно плохо? Или наоборот, головокружительно хорошо, если… Отстранившись, Чонин уже не пытается поймать взгляд Сынмина, выпросить разрешения. Находит его губы своими, жадно целует, прикрывая глаза. Тот же обжигающий вкус мяты и чего-то желанно-запретного. Не стесняясь, углубляет поцелуй, проскальзывает языком, притягивает Сынмина ближе. Тот отвечает, голодно, жадно, резко, сам прижимаясь, забываясь… но всё же первым разрывая поцелуй, облизывая губу, шепча: — Ты же сказал, что от меня не пахнет! Но им обоим очевидно, что дело вовсе не в животном влечении. Чонин проводит пальцами по волосам Сынмина, путает пальцы в прядях, снова притягивает его к себе. Целует, но теперь уже нежно, обстоятельно, с наслаждением, прихватывая и посасывая язык, чуть покусывая губы. Так, как ему всегда нравилось и так, как Сынмин позволял. Всегда, всегда сдаваясь… они оба — вовсе и не сильные. И уже не гордые. Точно не тогда, когда поцелуи соскальзывают на шею, ключицу… — Мы точно не должны… — пытается остановить его Сынмин, впрочем, слишком уж слабо отпихивая в грудь. — Мы никому и ничего не должны, — Чонин обрывает даже слабые возражения, и вновь целует Сынмина, на этот раз за ухом, прихватывает мочку зубами, повторяет: — Никому и ничего. — Нас точно увидят, — довольно жалобно сопротивляется Сынмин. И Чонин понимает, что тот всё-таки сдался, и это вовсе не сопротивление. Тоже изголодался, и тоже в глубине души хотел… — У тебя всё ещё есть поддельный ID с собой? — коварно выдыхает Чонин ему в губы, уже зная утвердительный ответ. Они часто трахались прямо в машине, дерзко отгоняя ту в какой-нибудь нелюдный переулок, сгорая от желания в тесноте салона и набивая себе синяки. Но теперь, сегодня, это кажется неправильным, и не с травмой Сынмина… Чонин, пытаясь успокоить колотящееся сердце и хотя бы три секунды смотреть на дорогу, а не на пытающегося прямо на ходу машины обуться взлохмаченного Сынмина, ловит себя на совершенно неожиданной мысли. Что теперь ему на самом деле не наплевать, что происходит, не всё равно на травму Сынмина, что хочется о нём заботиться. Просто так, бескорыстно, прямо как почти в детстве, когда Сынмин повредил ногу на съёмках в луна-парке, которые и близко не были безопасными. Когда Чонин в шутку первый раз поднял его на руки, веселясь, и куда-то отнёс. Когда бесстрашно защитил его от нападок Уджина. Когда единолично взял на себя заботу о Сынмине, тогда ещё не зная, что пару лет спустя шутка в раздевалке станет… он и сейчас не понимал, чем. Чувствовал только лихорадочный покой, беззаботное ощущение правильности происходящего. И вновь — безумно-мятный вкус губ Сынмина на парковке отеля. Чонин сюда привозил, и не раз, вовсе не его, но это уже не имело значения. И регистрация тут была понимающе-лёгкой, а лифт — быстрым. И уже не имело значения, насколько выстиранным было постельное, если на нём изогнулся Сынмин, пытаясь стянуть с себя спортивные штаны вместе с бельём. Чонин тактично отворачивается, давая немного приватности омежьим делам, якобы разыскивая презики по карманам и прикидывая, куда на этот раз персонал задевал входящую в оплату номера смазку… и усмехается. Она же не нужна! — Не ищи, — обрывает его метания Сынмин, борящийся с футболкой. — Я на таблетках. Чонин и не думает возмущаться, но Сынмин всё равно, будто виновато, поясняет: — У меня нет никого, но соваться в набитую альфами компанию без этого глупо, да? Чонин заключает, что вообще соваться в общество в течку, впрочем, как и в гон, большая глупость, но свои мысли благоразумно оставляет при себе. Вместо этого опирается коленом о кровать и помогает Сынмину раздеться, выхватывая взглядом такую знакомую и привычную вязь родинок, очертания тела… слегка приглушает свет, хотя и не хочет. Знает, помнит, что Сынмин всё же постоянно стесняется даже таких мелочей. Целует его, пытаясь одновременно раздеться, но всё равно приходится досадно прерваться, чтобы стянуть майку. Впрочем, ненадолго. И вновь — поцелуи. И обьятья, но на этот раз — кожа к коже, ближе, дольше… полузабыто-желаннее. Приглушив несдержанный позыв незамедлительно его трахнуть, Чонин вталкивает в сочащуюся задницу Сынмина сначала один палец, потом другой… узко же! Но это Сынмину так нравится, ничего не поменялось, он всё ещё сходит от пальцев Чонина с ума, глухо застонав и разводя ноги шире. Сдаваясь ещё бескомпромисснее, ещё отчаянней. Чонин перехватывает другой рукой его за горло, чуть сжимает, соверешнно безвредно, будто заставляя замолчать, на деле — лишь провоцируя новый стон, гораздо более громкий и протяжный, когда он чуть сгибает пальцы в заднице у Сынмина, потирая и надавливая. Сынмин, как обычно, запрокидывает голову и прикрывает глаза, словно стесняясь самого себя, и Чонин вновь чувствует себя вором, бесстыдно его разглядывая, жадно целуя, притянув к себе за шею, стараясь и добиваясь чуть дрожащего, слабого: — Йени, малыш… Чонин с удовольствием внимает робкой мольбе, рывком вынимая паьцы и отпуская Сынмина, но лишь за тем, чтобы в следующее мгновение притереться к нему членом, и войдя резко, сразу до самого узла, качнувшись бёдрами ещё и ещё… — Так не… — неожиданно просит Сынмин. — Я хочу… как тебе нравится. Чонин шумно втягивает воздух, выскальзывая членом из Сынмина, не дожидаясь, пока тот передумает. Помогает ему быстрее перевернуться на живот, встать на колени — и снова грубо, резко вталкивает член в его взмокшую задницу, с хлюпаньем, дурея от счастья. Сынмин так редко позволял себя трахать в течку, боясь показаться то ли слишком пошлым, то ли слабым, а уж так, в коленно-локтевой, никогда. «По-собачьи», — усмехается про себя Чонин, наклоняется к Сынмину и вновь перехватывает его за шею, слегка придушивая, побуждая откинуть голову назад. Знает, что тот не сможет толком прогнуться, как другие его умелые, и не настолько переломанные работой любовники, но Сынмин и тут находит выход — откидывается назад и упирается руками о стену. Так ещё… не было. Чонин приспосабливается к изменившемуся углу, проверяет, чтобы точно не оставить на шее у Сынмина синяков, и только тогда позволяет себе полностью отдаться процессу, раствориться в всё ускоряющихся фрикциях, в их дыхании, в стонах, в влажных и развратных шлепках кожи о кожу. Позволяет себе целовать плечи Сынмина, шею, сведённые лопатки, покусывать кожу по точкам родинок, прикусывать край уха, и только затем — скользнуть ладонью с поясницы по боку на живот и провести пальцами по восхитительно гладкому омежьему члену. Чонин бы предпочёл его видеть, пока ласкает, но и чувствовать кончиками пальцев бархатистость, нежно сжимать, отпускать, одновременно не прекращая в совсем другом, жестком ритме трахать Сынмина в безбожно-течную задницу, тоже несравнимое удовольствие, которое при всём желании невозможно продлить, не тогда, когда Сынмин срывается со стонов на хрипы, когда сам подаётся навстречу, однозначно желая только одного. И Чонин не отказывает, на мир выпустив его горло, чтобы опереться о плечо, обрести опору для одного, самого последнего усилия… Узел проскальзывает туго, и тут же со всех сторон сжимается, раз, другой… Сынмин никогда с ним внутри и мгновения продержаться не мог, вот и сейчас задохнулся на вдохе, задрожал, царапнул стену ногтями, доскребая и так попорченную фигурную штукатурку, захлёстывая Чонина волной собственного запаха, и неибежностью оргазма. И, конечно же, последовавших за ним вполне физиологических проблем. — Вот так, давай на бок, — Чонин осторожно помогает Сынмину улечься удобнее. Побуждает его обернуться через плечо и вновь целоваться, теперь уже не дразняще, просто нежно. Но Сынмин отстраняется и ворчит: — Твоё склещивание и так надолго, а если будешь меня целовать, то мы никогда не расцепимся. Возится, пытаясь разъединиться, хоть и знает, что пока это совсем не вариант. Чонин с улыбкой наблюдает за этими попытками, пока не обнимает и не притягивает Сынмина ближе. — А что тогда? Поговорим о погоде? Думаешь, к выходным похолодает? — Хах, — фыркает Сынмин, смиряясь с неизбежностью. — О чём угодно, только не о наших будущих детях. — О, — шутливо откликается Чонин. — А ты бы хотел? — Ну что началось, — ворчит Сынмин. — Только не от тебя, мелкий. И вообще, айдолы в декрет не уходят. — Да ну, — Чонин делает вид, что обиделся. — И чем я плох? Уж обеспечить весь выводок… щеночков я сумею. А ещё я просто обожаю детишек, свою свору племянников. А родных… это будут самые разбалованные дети в мире! — Плохая реклама, — ворчит Сынмин, но тоже шутливо. — Тут и собаку-то не завести, с нашей-то… собачьей работой. — Ну, а потом, лет через десять? Сынмин оборачивается, чтобы посмотреть на Чонина, и тот в ответ строит ему самую милую и просящую мордашку, на которую способен. Хотя, на самом деле, он никогда всерьёз не задумывался о собственных детях. И уж тем более от Сынмина… так себе у малышни генетика будет! И всё же… спросил. — От моего репродуктивного здоровья к этому времени руины останутся, — неожиданно серьёзно отзывается Сынмин. Чонин обнимает его ещё крепче, не находя слов для утешения. Конечно, он знает, что компания заставляет всех омег принимать курс препаратов, из-за которых у них течки идут строго по расписанию и как можно реже, дай бог чтобы пару раз за год, в максимально свободный от камбеков, выступлений и других подготовок и съёмок период. И сейчас её у Сынмина тоже никак не должно быть, но, видимо, его лекарства от травмы несовместимы с блокаторами. — Не загадывай, — укоряет его Чонин. — Но ты всё же даёшь нам шанс? — Да ни в коем случае! — возмущается Сынмин. И, воспользовавшись смятением Чонина, всё-таки высвобождается. Садится, порывается встать. Конечно же душ, как без этого! Но Чонин перехватывает его за руку: — Ты же не серьёзно, мы же… — Да перестань, — Сынмин подводит глаза, но потом вновь смотрит на Чонина. — Если бы я не хотел, я бы с тобой не поехал. Я не совсем безголовый, даже в течку. — Но? — всё ещё беспокоясь, выспрашивает у него Чонин. У Сынмина всегда есть какое-то «но», условия, условности. Вот и сейчас. — Но для всех остальных мы по-прежнему в ссоре. В разводе, — улыбается Сынмин. — Не хочу, чтобы все снова сплетничали и пытались нас растащить по разным углам. — А я только хотел тебе предложить съехаться, — бурчит Чонин, впрочем, тоже счастливо улыбаясь. — Куда, в твою дорогущую квартиру, которая ещё года три будет недостроем без отделки? — То есть теоретически ты согласен… — лукаво щурится Чонин. — Ваще нет, — обрывает его Сынмин. — Вот так мы точно спалимся. Опять. — Ладно, ладно, — Чонин отпускает его ладонь. — Я понял. Но и ты пойми, что на камеру мне всё равно придётся… и смеяться тоже. Чтобы там ни написали в сценарии. — Понимаю, — серьёзно отвечает Сынмин. — Это наша работа. Но без камеры, уж прости, но… — Я больше не ошибусь, — убеждает его Чонин. Хотя сам себе не верит. Знает, что натворит или скажет ещё кучу глупостей, причинит Сынмину ворох ненамеренных обид. Но теперь надеется, что его всё же будут прощать. А, главное, Сынмин не будет отводить взгляд, хотя бы не на съёмках. И будет, как и сейчас, продолжать его поучать: — А курить всё-таки попытайся бросить. Тебя целовать — так себе на вкус. Чонин на это лишь беззаботно жмурится, сморщив нос. Понимает, что их влечение друг к другу, без сомнения, роковая ошибка. Но так хочется вновь ошибиться…