Клинок говорит

Он вызвал её через Абеляра. Сухо и формализовано, словно указом из Комиссариата: «Кибелла, приписанная к нижней палубе, вызывается в каюту Лорд-Капитана. Форма одежды — та, что была в предыдущий ритуал. Инструменты — при ней». Последняя фраза заставила сенешаля запнуться. Он не знал, что это значит — «предыдущий ритуал», — но достаточно долго служил фон Валанциусам, чтобы не задавать вопросов. Кибелла стояла перед ним, прямая и неподвижная, как клинок в ножнах. Выслушала молча. Кивнула. Ушла готовиться. Абеляр проводил её взглядом. Ему показалось, или её плечи были напряжены чуть больше обычного? Он не стал уточнять. Не его дело. Через час она стояла у двери капитанской каюты. В одной руке — свёрток с рубищем. Она не колебалась. Приказ есть приказ. Но где-то глубоко внутри шевелился холодный страх — не перед болью, а перед неизвестностью. В прошлый раз она сама пришла к нему. Он оценил и ответил. Сегодня он вызвал её. Он что-то решил. А решение его часто пугают. Она вошла. Рамиэль сидел за когитатором. Поднял голову, встретил её взгляд и кивнул — скупо, по-деловому. — Закрой дверь. Запри. Она повиновалась. Щелчок замка прозвучал как выстрел. — Раздевайся. Ты знаешь форму. Она разделась при нём — как в прошлый раз: без стыда, без спешки. Доспехи легли на пол пластина за пластиной. Комбинезон сполз с плеч. Нижняя рубаха упала следом. Рубище легло на плечи. Верёвка на поясе. Сапоги сняты. Она опустилась на колени, прижалась лбом к холодной палубе и завела руки за спину, положив запястья крест-накрест. Рамиэль поднялся. Взял со стола кожаный ремешок — тот самый, с прошлого раза. Подошёл, наклонился и затянул его на запястьях — туго, знакомым движением. Она не дёрнулась. Затем он достал кляп. Полоса грубой ткани, сложенная в несколько слоёв. Показал ей. Она подняла голову. Её взгляд метнулся с кляпа на его лицо и обратно. — Что это? — Голос был ровным, но Рамиэль слышал в нём напряжение. — Кляп. — Зачем? — В прошлый раз ты пришла просить слова. Я дал тебе говорить. Сегодня всё иначе. Сегодня я буду говорить, а ты — слушать. Это урок. Не диалог. Она смотрела на полосу ткани. Пальцы связанных рук сжались в кулаки. — Ты боишься, что я прерву тебя? — Я хочу, чтобы ты не могла молиться вслух. То, что ты услышишь, заставит тебя захотеть молиться. Громко. Я запрещаю это. Ты будешь слушать только мой голос и только правду. Твои литании останутся внутри, где им и место. Она переварила это. Затем спросила — тихо: — То, что ты будешь читать… это ересь? — Нет. Это то, что говорил сам Император при полноценной жизни. Ты услышишь Его слова. Не пересказ жрецов. Не трактаты Экклезиархии. Его собственные слова. Она вздрогнула. Он видел, как пробежала дрожь по плечам — не от холода, а от предчувствия. — Ты хочешь, чтобы я услышала Его, — произнесла она, — и не могла ответить Ему. — Я хочу, чтобы ты услышала Его без посредников. Ты всю жизнь молилась Ему через жрецов, через ритуалы, через стигматы. Сегодня ты услышишь Его напрямую. А кляп нужен, чтобы ты не перебивала Владыку Человечества. Она долго смотрела на него. Он видел, как в её глазах борются страх и привычка подчиняться. Наконец она опустила голову. И открыла рот. Добровольно. Осознанно. Она поняла правила. Рамиэль вставил кляп. Затянул ткань на затылке. Она зажмурилась, привыкая к чужеродному предмету во рту, к невозможности сглотнуть свободно, к глухой немоте. Затем снова упёрлась лбом в палубу. Её тело напряглось, но не сопротивлялось. Он сел в кресло. Взял инфопланшет. И начал читать.

***

— «К концу Объединительных войн на Терре Император, тогда действовавший под именем Откровение, не провозглашал себя божеством. Он отрицал любые формы религиозного поклонения. Последним храмом, уничтоженным по его личному приказу, стал Храм Молниеносного Камня. Его настоятель, священник Урия Олатайр, отказался подчиниться. Император лично беседовал с ним, пытаясь убедить его в отсутствии богов. Урия выбрал мученическую смерть: вошёл в горящий храм добровольно, а Император собственноручно бросил последний камень в рушащееся здание.» Кибелла не шевелилась. Только пальцы связанных рук побелели. — «В ходе этой беседы Император произнёс: «Вера, убеждённость в демонах, духах и загробной жизни — это простые инструменты для простых умов, для которых безбрежность космоса была вне понимания. Всё это невежество и ложь. С тех пор мы осознали, что богов нет, и нет в них необходимости».» Из её горла вырвался тихий, сдавленный звук — не мычание даже, а задавленный вздох. Она пыталась молиться про себя, но слова литании путались, рассыпались, не находили опоры. Рамиэль продолжал. — «Император сказал тогда же: «Это моя мечта. Империум Человечества, существующий без обращения к богам и сверхъестественному. Единая галактика с Террой в самом сердце». И добавил: «Цивилизация не достигнет совершенства до тех пор, пока последний камень последней церкви не рухнет на голову последнего священника».» Стук. Один удар. Лоб коснулся палубы — не сильно, не до крови, но с глухим, тяжёлым звуком. Она не билась в истерике. Просто прижалась лбом к металлу и замерла. Её плечи дрожали. — «Позже, во время Великого Крестового Похода, на планете Колхис примарх Лоргар Аврелиан, вопреки прямому запрету Императора, начал почитать Его как божество. В ответ Император приказал Ультрамаринам уничтожить столицу Лоргара — город Монархию. Сам примарх и весь его легион Несущих Слово были силой мысли поставлены на колени в пепел. Император сказал: «Лоргар, я не бог. И я не желаю твоего поклонения. Мне нужны твои победы, а не твои молитвы».» Она зажмурилась. По щекам текли слёзы — медленно, беззвучно. Кляп намок. Она не пыталась выплюнуть его. Она просто плакала, и это было единственным, что ей осталось. — «Когда Лоргар возразил, Император ответил: «Ты упрямо цепляешься за заблуждения древности. Моя сила — это не божественность, это лишь плод науки, воли и природы. Я — человек, Лоргар. Высшая точка человеческой эволюции, возможно, но всё же человек. И ты подвёл меня, превратив Просвещение в Суеверие».» Её тело обмякло. Она перестала дрожать. Просто стояла на коленях, прижавшись лбом к холодному металлу, и слушала. Не потому что приняла. Потому что кончились силы сопротивляться. — «Уже будучи заточённым на Золотом Троне, Император объяснял природу варпа своему хранителю Ра Эндиону: «То, что невежественные люди называют 'богами' в Паутине или Варпе — это не божества. Это мыслящие вихри разрушительной психической энергии. Они не создавали нас, они не любят нас и у них нет планов на наше спасение. Это паразиты, порождённые нашими же худшими грехами и страстями. Называть их богами — значит добровольно идти на скотобойню».» Тишина. Только её дыхание — рваное, с присвистом. Только капли слёз, падающие на металл. Только гул генератора за переборкой. Он отложил планшет. Подошёл к ней — медленно, тяжело. Опустился на корточки. Взял за подбородок и поднял её лицо к себе. Лоб цел — она не разбила его. Глаза красные, мокрые. Но взгляд был не сломленный. Пустой. Так смотрят люди, у которых только что выбили фундамент, но здание ещё висит в воздухе — непонятно как. Он вынул кляп. Она не закричала. Не стала обвинять. Она просто отвела взгляд в сторону и долго молчала, глядя в стену. Когда она наконец заговорила, её голос был тихим, лишённым эмоций — ни ярости, ни благодарности, а только бесконечная, выжженная усталость. — Это Его слова? — Да. — Ты не лжёшь? — Я никогда тебе не лгал. Она закрыла глаза. Он видел, как желваки ходят под кожей — она стискивала зубы так, что, казалось, эмаль сейчас треснет. — Я не верю тебе, — сказала она. Голос был ровным, почти мёртвым. — Я не верю тому, что ты читал. Я не знаю, откуда ты это взял. Может быть, это подделка. Может быть, ты сам веришь в ложь. Я не знаю. Я не могу проверить. Но я не приму это. Слышишь? Не приму. Он молчал. — Ты можешь читать мне это снова, — продолжила она. — Можешь связывать меня. Затыкать мне рот. Делать что хочешь. Я не откажусь от Него. Я не перестану верить. Если Он говорил такое — значит, я не понимаю Его. Значит, Он выше моего понимания. Но это не моё дело — понимать. Моё дело — служить. Она подняла на него глаза. В них не было ненависти. Только странная, спокойная обречённость. — Ты пытаешься сделать меня лучше. Я понимаю. Как ты это понимаешь — по-своему. Ты думаешь, что правда сделает меня сильнее. Возможно, ты прав. Но я не хочу такой правды. Я не просила её. Ты дал мне её насильно. И я не знаю, что мне с ней делать. Она замолчала. Опустила голову. — Развяжи меня, пожалуйста. Или оставь так, но ничего больше не говори. Клинок не имеет права перечить воле хозяина, но может сломаться если тот будет долго бить им о камень. Он разрезал ремень. Она медленно развела руки, растирая затёкшие запястья. Поднялась — сначала на одно колено, потом на второе, потом выпрямилась, пошатываясь. Босая. В мешковине. С мокрым лицом и пустыми глазами. Она не стала одеваться сразу. Просто стояла посреди каюты, глядя куда-то в стену, и молчала. Прошла минута. Две. Три. Потом она наклонилась за одеждой. Оделась — медленно, без обычной чёткости. Пальцы дрожали, и пряжка нагрудника поддалась только с третьей попытки. Вернула доспехи, комбинезон, сапоги. Спрятала запястья под манжетами. У двери она остановилась. Не обернулась. Просто стояла спиной к нему и смотрела на запертую дверь. — Ты сказал, что будешь читать мне ещё. Про то, что “ Лектицио Дивинитатус» написана ныне примархом Архиеритиком. — Да. — Я не хочу этого. Но я знаю, что ты вызовешь меня снова. — Тоже да. Она кивнула — едва заметно. — Тогда до следующего раза, Домин Рамиэль. И вышла, не попрощавшись. Дверь закрылась. Рамиэль остался сидеть в кресле, глядя на кожаный ремешок, всё ещё валявшийся на палубе. Потом наклонился, подобрал его, аккуратно свернул и положил на край стола.

***

Она не пошла в свою нишу. Она спустилась в трюмный отсек, где никто не ходил в это время, где гудели трубы и капал конденсат. Там, в темноте, она села на пол, привалилась спиной к холодной стене и застыла. Она не молилась. Впервые в жизни она не могла молиться. Слова литании застревали в горле и рассыпались в пыль. Потому что Он — тот, кому она молилась, — якобы сказал: «Я не бог». Якобы сказал: «Богов нет». Якобы уничтожил последнюю церковь собственными руками. Якобы. Рамиэль никогда не лгал ей. Но он мог ошибаться. Мог быть обманут. Мог купить и прочитать подделку. Но он сказал: «Это Его слова». И он верил в это. Она сидела в темноте, обхватив колени руками, и думала. Вера боролась со знанием. Знание боролось с верой. Никто не побеждал. Она застряла между ними, и это было хуже любой боли — не иметь возможности ни принять, ни отвергнуть. Просто висеть в пустоте. Через час она достала нож для стигматов. Закатала рукав. Посмотрела на предплечье — там не было живого места от старых шрамов. Приставила лезвие к коже. И замерла. Она не могла. Стигматы — это молитва. А она больше не знала, кому молится. Идолу? Человеку? Мечтателю, который проиграл? Тому, кто сказал: «Я не бог», а теперь сидит в коме на Золотом Троне и молчит? Она убрала нож. Закрыла глаза. И осталась сидеть в темноте — не молясь, не плача, не двигаясь. Просто существуя. Просто пытаясь удержать в себе то, что ещё не рухнуло, но уже треснуло по всем швам. Где-то наверху, в капитанской каюте, Рамиэль фон Валанциус смотрел на звёзды и думал о том, что он только что сделал. Он не чувствовал торжества. Не чувствовал вины. Только холодное, прагматичное удовлетворение и — где-то глубже — странную, неожиданную тяжесть. Она не приняла правду. Но она и не отвергла её. Она застряла между — и это было именно то, чего он добивался. Потому что из этой точки есть только два выхода: сломаться или переродиться. А Кибелла не умела ломаться. Наверное. Он выключил когитатор. Завтра будут новые дела. Новые победы. Новые компромиссы. Но где-то в глубине души он уже знал: этот процесс займёт месяцы. Возможно, годы. И он будет продолжать — не из садизма, не из упрямства. А потому что клинок, который думает, стоит сотни клинков, которые просто рубят. Даже если этот клинок сейчас покрылся трещинами. Став Вольным Торговцем, Рамиэль решил делать только то, что сам считает нужным. И не намерен ни для чьих удобств сворачивать с этого пути.